Тысячу обид от Фортунато я сносил как мог; но когда он дошёл до оскорбления, я поклялся отомстить. Однако вы, так хорошо знающий природу моей души, не подумаете, что я высказал угрозу вслух. В конце концов я буду отомщён; это было решено окончательно, — но сама окончательность этого решения исключала мысль о риске. Я должен был не только наказать, но и наказать безнаказанно. Обида не отомщена, если возмездие настигает мстителя. Она так же не отомщена, если мститель не даёт обидчику почувствовать, кто ему мстит.
Надо сказать, что ни словом, ни делом я не дал Фортунато повода усомниться в моём к нему расположении. Я по-прежнему, как это было у меня в обычае, улыбался ему в лицо, и он не замечал, что теперь я улыбаюсь при мысли о его гибели.
У этого Фортунато было слабое место, хотя в других отношениях это был человек, которого следовало уважать и даже бояться. Он гордился тем, что знает толк в винах. Немногие итальянцы обладают истинным духом знатока. Чаще всего их восторги приноровлены к времени и случаю — к тому, чтобы надувать британских и австрийских миллионеров. В живописи и драгоценных камнях Фортунато, как и его соотечественники, был шарлатаном, — но в старых винах он знал толк по-настоящему. В этом я от него почти не отличался: я и сам хорошо разбирался в итальянских винах и при всякой возможности закупал их в изобилии.
Однажды вечером, в сумерках, в самый разгар карнавального безумия, я встретил своего друга. Он приветствовал меня с чрезмерной горячностью, потому что изрядно выпил. Он был в шутовском наряде. На нём было облегающее полосатое платье, а голову венчал остроконечный колпак с бубенчиками. Я так обрадовался ему, что, казалось, никогда не кончу трясти его руку.
Я сказал ему: «Дорогой Фортунато, как удачно мы встретились! Как замечательно вы сегодня выглядите! А я получил бочку вина, которое выдают за амонтильядо, и у меня есть сомнения».
— Как? — сказал он. — Амонтильядо? Целую бочку? Не может быть! Да ещё посреди карнавала!
— У меня есть сомнения, — ответил я, — и я, глупец, заплатил полную цену, как за амонтильядо, не посоветовавшись с вами. Вас нигде не было, а я боялся упустить выгодную покупку.
— Амонтильядо!
— У меня есть сомнения.
— Амонтильядо!
— И я должен их разрешить.
— Амонтильядо!
— Раз вы заняты, я иду к Лукези. Если у кого и есть тонкий вкус, так это у него. Он мне скажет…
— Лукези не отличит амонтильядо от хереса.
— И всё же иные дураки утверждают, что его вкус не уступает вашему.
— Пойдёмте же.
— Куда?
— В ваши погреба.
— Нет, друг мой; я не стану злоупотреблять вашей добротой. Я вижу, что вы заняты. Лукези…
— Я ничем не занят; пойдёмте.
— Нет, друг мой. Дело не в занятиях, а в сильной простуде, которая, я вижу, вас мучит. В погребах невыносимо сыро. Их стены покрыты селитрой.
— Всё равно пойдёмте. Простуда — сущий пустяк. Амонтильядо! Вас надули. А что до Лукези, он не отличит хереса от амонтильядо.
С этими словами Фортунато завладел моей рукой. Надев чёрную шёлковую маску и плотно закутавшись в плащ, я позволил ему увлечь меня к моему палаццо.
Слуг дома не было; они улизнули веселиться в честь праздника. Я сказал им, что вернусь только утром, и строго приказал не отлучаться из дома. Я хорошо знал, что этого приказа достаточно, чтобы обеспечить их немедленное исчезновение — всех до одного, — едва я повернусь спиной.
Я взял из подсвечников два факела и, дав один Фортунато, с поклонами провёл его через анфиладу комнат к сводчатому проходу, который вёл в погреба. Я спустился по длинной винтовой лестнице, прося его быть осторожнее, следуя за мной. Наконец мы достигли подножия лестницы и стояли вместе на сырой земле катакомб Монтрезоров.
Походка моего друга была нетвёрдой, и бубенчики на его колпаке звенели при каждом шаге.
— Бочка, — сказал он.
— Она дальше, — сказал я. — Но взгляните на белую паутину, что мерцает на стенах этой пещеры.
Он повернулся ко мне и посмотрел мне в глаза двумя мутными глазами, в которых стояли пьяные слёзы.
— Селитра? — спросил он наконец.
— Селитра, — ответил я. — Давно у вас этот кашель?
— Кха! кха! кха! — кха! кха! кха! — кха! кха! кха! — кха! кха! кха! — кха! кха! кха!
Мой бедный друг много минут не мог ответить.
— Это пустяки, — сказал он наконец.
— Пойдёмте, — решительно сказал я, — мы вернёмся; ваше здоровье драгоценно. Вы богаты, уважаемы, вами восхищаются, вас любят; вы счастливы, как когда-то был счастлив я. Вас будет недоставать. Со мной — другое дело. Мы вернёмся; вы заболеете, а я не могу брать на себя такую ответственность. К тому же есть Лукези…
— Довольно, — сказал он, — кашель — сущий пустяк; он меня не убьёт. Я не умру от кашля.
— Верно, верно, — ответил я, — и, право, я вовсе не хотел вас понапрасну тревожить, — но вам следует соблюдать должную осторожность. Глоток этого медока защитит нас от сырости.
Тут я отбил горлышко у бутылки, которую вытащил из длинного ряда её сестёр, лежавших на плесени.
— Пейте, — сказал я, подавая ему вино.
Он поднёс его к губам, искоса взглянув на меня. Он помедлил и фамильярно кивнул мне, а бубенчики его звенели.
— Пью, — сказал он, — за погребённых, что покоятся вокруг нас.
— А я — за вашу долгую жизнь.
Он снова взял меня под руку, и мы пошли дальше.
— Эти погреба, — сказал он, — обширны.
— Монтрезоры, — ответил я, — были великим и многочисленным родом.
— Я забыл ваш герб.
— Огромная золотая человеческая нога на лазурном поле; нога попирает вздыбленную змею, чьи зубы впились ей в пятку.
— А девиз?
— Nemo me impune lacessit — «Никто не оскорбит меня безнаказанно».
— Прекрасно! — сказал он.
Вино искрилось в его глазах, и бубенчики звенели. Мои собственные мысли разгорячились от медока. Мы миновали стены из сложенных в груды костей, вперемежку с бочками и бочонками, и проникли в самые глубины катакомб. Я снова остановился и на этот раз осмелился схватить Фортунато за руку повыше локтя.
— Селитра! — сказал я. — Смотрите, её всё больше. Она висит на сводах, как мох. Мы под руслом реки. Капли влаги сочатся между костями. Пойдёмте, вернёмся, пока не поздно. Ваш кашель…
— Это пустяки, — сказал он. — Пойдёмте дальше. Но сначала ещё глоток медока.
Я отбил горлышко у бутылки де грав и подал ему. Он осушил её одним духом. Глаза его вспыхнули яростным огнём. Он рассмеялся и подбросил бутылку вверх с жестом, которого я не понял.
Я с удивлением посмотрел на него. Он повторил движение — нелепое движение.
— Вы не понимаете? — сказал он.
— Нет, — ответил я.
— Значит, вы не из братства.
— Как?
— Вы не каменщик.
— Да, да, — сказал я, — да, да.
— Вы? Не может быть! Каменщик?
— Каменщик, — ответил я.
— Знак, — сказал он.
— Вот он, — ответил я, доставая из складок плаща мастерок.
— Вы шутите, — воскликнул он, отступив на несколько шагов. — Но пойдёмте же к амонтильядо.
— Будь по-вашему, — сказал я, пряча инструмент под плащ и снова предлагая ему руку. Он тяжело на неё опёрся. Мы продолжали путь в поисках амонтильядо. Мы прошли под рядом низких арок, спустились, прошли дальше и, спустившись ещё раз, оказались в глубоком склепе, где воздух был так тяжёл, что наши факелы не столько пылали, сколько тлели.
В самом дальнем конце склепа открывался другой, поменьше. Стены его были выложены человеческими останками, сложенными до самого свода, на манер больших парижских катакомб. Три стены этого внутреннего склепа были ещё так украшены. С четвёртой кости были сброшены и лежали в беспорядке на земле, образуя в одном месте порядочную груду. В стене, обнажившейся оттого, что кости были убраны, мы увидели ещё одну, совсем внутреннюю нишу — глубиной футов в четыре, шириной в три, высотой в шесть или семь. Казалось, она не была построена ни для какой особой цели, а просто образовалась в промежутке между двумя огромными столбами, поддерживавшими свод катакомб, и упиралась в одну из их ограждающих стен из сплошного гранита.
Напрасно Фортунато, подняв свой тусклый факел, пытался заглянуть в глубину ниши. Слабый свет не позволял разглядеть, где она кончается.
— Входите, — сказал я, — там амонтильядо. А что до Лукези…
— Он невежда, — перебил мой друг, нетвёрдо шагнув вперёд, а я шёл за ним по пятам. В одно мгновение он достиг конца ниши и, обнаружив, что дальше путь преграждает скала, остановился в тупом недоумении. Ещё мгновение — и я приковал его к граниту. В его поверхности были две железные скобы, футах в двух одна от другой по горизонтали. С одной свисала короткая цепь, с другой — висячий замок. Обмотать его цепью вокруг пояса и запереть было делом нескольких секунд. Он был слишком ошеломлён, чтобы сопротивляться. Вынув ключ, я отступил из ниши.
— Проведите рукой по стене, — сказал я, — вы не можете не почувствовать селитры. Здесь в самом деле очень сыро. Позвольте мне ещё раз умолять вас вернуться. Нет? Тогда я непременно должен вас покинуть. Но сначала я должен оказать вам все те маленькие знаки внимания, какие в моих силах.
— Амонтильядо! — воскликнул мой друг, ещё не оправившись от изумления.
— Верно, — ответил я, — амонтильядо.
Говоря это, я принялся за груду костей, о которой уже упоминал. Отбросив их в сторону, я вскоре открыл запас строительного камня и известкового раствора. С помощью этих материалов и своего мастерка я стал усердно замуровывать вход в нишу.
Едва я положил первый ряд кладки, как обнаружил, что опьянение Фортунато в значительной мере прошло. Первым признаком этого был тихий стонущий крик из глубины ниши. Это был не крик пьяного человека. Потом наступило долгое, упорное молчание. Я положил второй ряд, и третий, и четвёртый; и тогда я услышал яростное сотрясение цепи. Шум длился несколько минут, и всё это время, чтобы послушать его с большим удовольствием, я прервал работу и сидел на костях. Когда наконец лязг утих, я снова взялся за мастерок и без помех закончил пятый, шестой и седьмой ряды. Стена теперь была почти вровень с моей грудью. Я снова остановился и, подняв факел над кладкой, бросил несколько слабых лучей на фигуру внутри.
Череда громких, пронзительных криков, внезапно вырвавшихся из горла прикованного, казалось, с силой отбросила меня назад. На краткий миг я заколебался — я задрожал. Обнажив рапиру, я стал шарить ею по нише; но одно мгновение размышления меня успокоило. Я положил руку на прочную кладку катакомб и почувствовал удовлетворение. Я снова подошёл к стене. Я отвечал на вопли кричавшего. Я вторил им — я помогал им — я превзошёл их громкостью и силой. Я сделал это, и кричавший умолк.
Была уже полночь, и моя работа близилась к концу. Я закончил восьмой, девятый и десятый ряды. Я закончил часть последнего, одиннадцатого; оставалось только вставить и заштукатурить один-единственный камень. Я с трудом справлялся с его тяжестью; я частично поставил его на предназначенное место. Но тут из ниши донёсся тихий смех, от которого у меня волосы встали дыбом. За ним последовал печальный голос, в котором я с трудом узнал голос благородного Фортунато. Голос сказал:
— Ха! ха! ха! — хе! хе! — очень хорошая шутка, право — превосходная шутка. Мы ещё вдоволь посмеёмся над ней в палаццо — хе! хе! хе! — за вином — хе! хе! хе!
— Амонтильядо! — сказал я.
— Хе! хе! хе! — хе! хе! хе! — да, амонтильядо. Но не поздно ли уже? Не ждут ли нас в палаццо — синьора Фортунато и все остальные? Пойдёмте.
— Да, — сказал я, — пойдёмте.
— Ради всего святого, Монтрезор!
— Да, — сказал я, — ради всего святого!
Но на эти слова я напрасно ждал ответа. Я потерял терпение. Я громко позвал:
— Фортунато!
Нет ответа. Я позвал снова:
— Фортунато!
По-прежнему нет ответа. Я просунул факел в оставшееся отверстие и уронил его внутрь. В ответ донёсся лишь звон бубенчиков. Сердцу моему стало тошно — от сырости катакомб. Я поспешил закончить работу. Я втиснул последний камень на место; я заштукатурил его. Перед новой кладкой я снова воздвиг старую стену из костей. Вот уже полвека ни один смертный их не тревожил. In pace requiescat! Да покоится с миром!