День занялся холодный и серый, необычайно холодный и серый, когда человек свернул с главной юконской тропы и взобрался на высокий земляной берег, где неясная, малоезженая тропа уходила на восток через густой еловый лес. Берег был крутой, и наверху он остановился перевести дух, оправдываясь перед самим собой тем, что смотрит на часы. Было девять. Солнца не было, не было даже намёка на солнце, хотя на небе не было ни облачка. День стоял ясный, и всё же на всём лежал какой-то неуловимый покров, едва заметный сумрак, от которого день казался тёмным, — и всё оттого, что не было солнца. Человека это не беспокоило. Он привык к тому, что солнца нет. Он не видел его уже много дней и знал, что пройдёт ещё несколько дней, прежде чем это весёлое светило на юге едва выглянет из-за горизонта и тут же снова скроется из глаз.
Человек бросил взгляд назад, на пройденный путь. Юкон лежал шириной в милю, спрятанный под трёхфутовым слоем льда. Поверх льда лежало столько же футов снега. Всё было ослепительно белым и шло мягкими волнами там, где при ледоставе громоздились торосы. На север и на юг, сколько хватало глаз, тянулась сплошная белизна, и только тёмная, тонкая, как волос, линия огибала поросший елями остров на юге, изгибаясь и петляя, и, изгибаясь и петляя, уходила на север, где пропадала за другим поросшим елями островом. Эта тёмная линия была тропа — главная тропа, которая вела на юг, за пятьсот миль, к Чилкутскому перевалу, к Дайе и к солёной воде, и на север, за семьдесят миль, к Доусону, а оттуда ещё дальше на север, за тысячу миль, к Нулато и, наконец, к Сент-Майклу на Беринговом море — ещё тысяча миль и ещё полтысячи.
Но всё это — таинственная, уходящая в бесконечность тропа, тонкая, как волос, отсутствие солнца на небе, страшный холод, и вся необычайность и жуть этого мира — не производило на человека никакого впечатления. И не потому, что он давно к этому привык. Он был здесь новичок, чечако, и это была его первая зима. Беда его была в том, что у него не было воображения. Он был сметлив и проворен в житейских делах, но только в делах, а не в их смысле. Пятьдесят градусов ниже нуля по Фаренгейту — это значило больше восьмидесяти градусов ниже точки замерзания. Этот факт говорил ему, что холодно и неуютно, и только. Он не наводил его на мысль о том, как хрупок он сам — существо, зависящее от температуры, — и как хрупок человек вообще, способный жить лишь в узких пределах тепла и холода; и уж тем более не уводил его дальше, в область догадок о бессмертии и о месте человека во вселенной. Пятьдесят ниже нуля означали укус мороза, который причиняет боль и от которого надо защищаться рукавицами, наушниками, тёплыми мокасинами и толстыми носками. Пятьдесят ниже нуля были для него ровно пятьдесят ниже нуля. Что за этим может стоять что-то ещё — такая мысль ему и в голову не приходила.
Поворачиваясь, чтобы идти дальше, он сплюнул — на пробу. Раздался резкий, отрывистый треск, и он вздрогнул. Он сплюнул ещё раз. И снова слюна затрещала в воздухе, не успев упасть на снег. Он знал, что при пятидесяти ниже слюна трещит на снегу, но эта слюна затрещала в воздухе. Значит, было холоднее пятидесяти ниже — насколько холоднее, он не знал. Но температура не имела значения. Он шёл к старому участку на левом рукаве Хендерсон-Крика, где уже были ребята. Они перебрались туда через водораздел из края Индиан-Крика, а он пошёл кружным путём, чтобы посмотреть, можно ли будет весной сплавлять лес с островов на Юконе. В лагерь он придёт к шести часам — правда, уже затемно, но ребята будут там, будет гореть огонь и будет готов горячий ужин. А обед — он прижал ладонь к свёртку, выпиравшему под курткой. Свёрток лежал и под рубашкой, завёрнутый в носовой платок, прямо на голой коже. Только так можно было уберечь сухари от мороза. Он довольно улыбнулся про себя, подумав об этих сухарях: каждый разрезан пополам, пропитан свиным жиром, и в каждом — щедрый ломоть жареной грудинки.
Он углубился в лес, среди высоких елей. Тропа была едва заметна. С тех пор как здесь прошли последние нарты, выпал фут снега, и он был рад, что идёт налегке, без нарт. По правде говоря, он ничего не нёс, кроме обеда в носовом платке. Его, однако, удивлял холод. Да, холодно, ничего не скажешь, — решил он, растирая рукавицей онемевший нос и скулы. У него была густая борода, но волосы на лице не защищали высоких скул и жадного носа, который вызывающе выдавался вперёд, в морозный воздух.
По пятам за человеком трусила собака, крупная местная лайка, настоящая волчья собака, серая, ничем не отличавшаяся — ни видом, ни нравом — от своего брата, дикого волка. Страшный холод угнетал животное. Собака знала, что сейчас не время для путешествий. Её инстинкт говорил ей больше правды, чем человеку его рассудок. На самом деле было не просто холоднее пятидесяти ниже нуля — было холоднее шестидесяти, холоднее семидесяти. Было семьдесят пять ниже нуля. А так как точка замерзания — тридцать два выше нуля, это значило, что мороз стоял в сто семь градусов. Собака ничего не знала о термометрах. Возможно, в её мозгу не было ясного сознания сильного холода, какое было в мозгу человека. Но у животного был инстинкт. Она испытывала смутную, но грозную тревогу, которая пригибала её к земле, заставляла красться по пятам за человеком и жадно ловить каждое его непривычное движение, словно ожидая, что он вот-вот остановится на привал или найдёт где-нибудь укрытие и разведёт огонь. Собака знала, что такое огонь, и хотела огня — или зарыться в снег и свернуться клубком, укрыв своё тепло от воздуха.
Замёрзший пар её дыхания осел на шерсти мелкой пылью инея, и особенно побелели от застывшего дыхания её щёки, морда и ресницы. Рыжая борода и усы человека тоже заиндевели, но плотнее: налёт превращался в лёд и нарастал с каждым тёплым, влажным выдохом. Вдобавок человек жевал табак, и ледяной намордник так сковал ему губы, что, сплёвывая табачный сок, он не мог очистить подбородок. Поэтому на подбородке у него всё удлинялась хрустальная борода, цветом и твёрдостью похожая на янтарь. Если бы он упал, она разбилась бы, как стекло, на хрупкие осколки. Но этот придаток его не смущал. Такую плату вносили в этом краю все, кто жевал табак, а он уже дважды бывал в пути в сильные морозы. Те морозы были не такими лютыми, это он знал, но спиртовой термометр на Шестидесятой Миле показывал тогда пятьдесят и пятьдесят пять ниже нуля.
Несколько миль он шёл ровным лесом, пересёк широкую равнину, поросшую кочками, и спустился с берега на замёрзшее русло небольшого ручья. Это был Хендерсон-Крик, и он знал, что до развилки ещё десять миль. Он посмотрел на часы. Было десять. Он делал четыре мили в час и рассчитал, что будет у развилки в половине первого. Он решил отпраздновать это событие и съесть там свой обед.
Собака снова пристроилась у него за пятками, уныло опустив хвост, а человек широко зашагал по руслу ручья. Колея старой санной тропы была хорошо видна, но следы последних полозьев занесло снегом на добрый фут. Уже месяц ни один человек не проходил по этому безмолвному ручью ни вверх, ни вниз. Человек упорно шёл вперёд. Он не очень-то привык размышлять, а сейчас ему и вовсе не о чем было думать, кроме того, что он пообедает у развилки и что к шести часам будет в лагере с ребятами. Поговорить было не с кем, а если бы и было, говорить он всё равно не смог бы из-за ледяного намордника на губах. Поэтому он однообразно жевал табак и отращивал свою янтарную бороду.
Время от времени ему снова и снова приходила мысль, что очень холодно и что такого холода он ещё никогда не испытывал. На ходу он растирал скулы и нос тыльной стороной рукавицы. Делал он это машинально, то и дело меняя руку. Но как он ни тёр, стоило ему перестать, как скулы немели, а в следующий миг немел и кончик носа. Щёки он наверняка отморозит — это он знал, и с досадой пожалел, что не смастерил себе ремешок для носа, какой надевал в сильные морозы Бад. Такой ремешок закрывал и щёки и спасал их. Но в конце концов это было не так уж важно. Что такое отмороженные щёки? Немного больно, только и всего; ничего серьёзного.
Хотя голова у человека была пуста, он был зорок и замечал все изменения ручья — изгибы, повороты, завалы из плавника, — и всё время внимательно смотрел, куда ставит ноги. Однажды, огибая поворот, он вдруг шарахнулся в сторону, как испуганная лошадь, свернул с того места, по которому шёл, и отступил на несколько шагов назад по тропе. Ручей, он знал, промёрз до самого дна — ни один ручей не мог удержать воду в такую арктическую зиму, — но знал он и то, что из склонов холмов бьют ключи, которые текут под снегом поверх льда. Он знал, что даже в самые лютые морозы эти ключи не замерзают, и знал, какую опасность они таят. Это были ловушки. Под снегом скрывались лужи воды глубиной в три дюйма, а то и в три фута. Иногда их затягивала корка льда в полдюйма толщиной, а поверх неё лежал снег. Иногда слои воды и ледяной корки чередовались, так что, провалившись, человек проваливался всё глубже и глубже и порой промокал до пояса.
Вот почему он так испуганно шарахнулся. Он почувствовал, как наст подаётся под ногами, и услышал хруст скрытой под снегом ледяной корки. А промочить ноги в такой мороз значило навлечь на себя беду и опасность. Самое меньшее — задержку, потому что пришлось бы остановиться, развести костёр и под его защитой разуться и сушить носки и мокасины. Он постоял, разглядывая русло и берега, и решил, что вода течёт справа. Он подумал немного, растирая нос и щёки, потом обошёл опасное место слева, осторожно ступая и пробуя ногой каждый шаг. Миновав опасность, он заложил за щёку свежую порцию табака и снова пошёл своим четырёхмильным шагом.
За следующие два часа он ещё несколько раз натыкался на такие ловушки. Обычно снег над скрытой лужей был просевший, словно засахаренный, и это выдавало опасность. Но один раз он чуть не провалился, а в другой раз, заподозрив неладное, заставил собаку идти впереди. Собака идти не хотела. Она упиралась, пока человек не толкнул её вперёд, и тогда она быстро побежала по белой нетронутой поверхности. Вдруг она провалилась, забарахталась, выбралась в сторону, на твёрдое место. Она промочила передние лапы, и почти сразу же вода на них превратилась в лёд. Собака торопливо принялась слизывать лёд с лап, потом легла на снег и стала выгрызать лёд, намёрзший между пальцами. Это был инстинкт. Если оставить лёд, лапы будут болеть. Собака этого не знала. Она просто повиновалась таинственному велению, исходившему из самых глубин её существа. Но человек знал — у него на этот счёт было своё суждение, — и он снял рукавицу с правой руки и помог выдрать кусочки льда. Он держал пальцы открытыми не больше минуты и был поражён тем, как быстро они онемели. Да, холодно, ничего не скажешь. Он торопливо натянул рукавицу и стал яростно бить рукой по груди.
В двенадцать часов было светлее всего. Но солнце в своём зимнем пути стояло слишком далеко на юге, чтобы подняться над горизонтом. Выпуклость земли легла между ним и Хендерсон-Криком, где человек шёл в полдень под ясным небом и не отбрасывал тени. Ровно в половине первого, минута в минуту, он пришёл к развилке ручья. Он был доволен тем, как быстро шёл. Если не сбавлять шагу, к шести он наверняка будет с ребятами. Он расстегнул куртку и рубашку и достал обед. На это ушло не больше четверти минуты, но и за это короткое время открытые пальцы онемели. Он не стал надевать рукавицу, а вместо этого раз десять с силой ударил пальцами по ноге. Потом сел на покрытое снегом бревно, чтобы поесть. Покалывание, наступившее после ударов, прошло так быстро, что он испугался: он не успел даже откусить сухаря. Он снова и снова бил пальцами по ноге, потом сунул их в рукавицу и освободил для еды другую руку. Он попробовал откусить, но ледяной намордник не дал. Он забыл развести костёр и оттаять. Он посмеялся над своей глупостью и, смеясь, заметил, как немота заползает в открытые пальцы. Заметил он и то, что покалывание в пальцах ног, появившееся, когда он сел, уже проходит. Он не мог понять, согрелись пальцы ног или онемели. Он пошевелил ими в мокасинах и решил, что онемели.
Он поспешно натянул рукавицу и встал. Ему стало немного страшно. Он топал взад и вперёд, пока в ногах снова не закололо. Да, холодно, ничего не скажешь, — думал он. Тот человек с Сульфур-Крика говорил правду, когда рассказывал, какие здесь бывают морозы. А он ещё тогда смеялся над ним! Вот и выходит, что ни в чём нельзя быть слишком уверенным. Сомнений не было — холод стоял страшный. Он шагал взад и вперёд, топая ногами и колотя руками, пока возвращающееся тепло не успокоило его. Тогда он достал спички и принялся разводить костёр. Дрова он нашёл в подлеске, где прошлогоднее весеннее половодье оставило запас сухого хвороста. Осторожно, начав с маленького огонька, он скоро развёл жаркий костёр, оттаял над ним лёд на лице и под его защитой съел свои сухари. На время мороз мирового пространства был побеждён. Собака с удовольствием растянулась у костра — достаточно близко, чтобы греться, и достаточно далеко, чтобы не опалить шерсть.
Поев, человек набил трубку и не спеша, с удовольствием покурил. Потом натянул рукавицы, плотно завязал наушники шапки и пошёл по руслу левого рукава. Собака была разочарована и тоскливо оглядывалась на костёр. Этот человек не знал, что такое холод. Может быть, все поколения его предков не знали холода, настоящего холода, холода в сто семь градусов ниже точки замерзания. Но собака знала; знали все её предки, и она унаследовала это знание. И она знала, что нехорошо бродить в такой страшный мороз. В такое время надо лежать, свернувшись, в снежной норе и ждать, пока завеса облаков не затянет лик мирового пространства, откуда приходит этот холод. Но между собакой и человеком не было близости. Собака была рабочей рабыней человека, и единственной лаской, какую она знала, была ласка бича да грубые, грозные гортанные звуки, предвещавшие бич. Поэтому собака не пыталась передать человеку свою тревогу. Её не заботило благополучие человека; к костру она тянулась ради самой себя. Но человек свистнул и заговорил с ней голосом, похожим на щёлканье бича, и собака пристроилась у него за пятками и пошла следом.
Человек заложил за щёку табак и начал отращивать новую янтарную бороду. Его влажное дыхание быстро покрыло белой пылью усы, брови и ресницы. На левом рукаве Хендерсон-Крика ключей, видно, было не так много, и с полчаса человек не замечал никаких признаков. А потом это случилось. В месте, где не было никаких признаков, где мягкий нетронутый снег, казалось, обещал под собой твёрдую опору, человек провалился. Было неглубоко. Он промочил ноги до середины икр, прежде чем выкарабкался на твёрдый наст.
Он разозлился и громко выругал свою неудачу. Он надеялся быть в лагере с ребятами в шесть часов, а теперь задержится на час, потому что придётся развести костёр и просушить обувь. В такой мороз это было обязательно — уж это он знал, — и он свернул к берегу и вскарабкался на него. Наверху, запутавшись в кустах вокруг стволов нескольких маленьких елей, лежал оставленный половодьем запас сухого топлива — больше палки и прутья, но были и толстые сухие сучья, и тонкая сухая прошлогодняя трава. Он бросил на снег несколько крупных сучьев. Они послужили основанием и не дали молодому огню утонуть в снегу, который он иначе растопил бы. Огонь он получил, поднеся спичку к клочку берёзовой коры, который достал из кармана. Береста загорелась даже легче бумаги. Положив её на основание, он стал кормить молодое пламя пучками сухой травы и тончайшими сухими веточками.
Он работал медленно и осторожно, хорошо понимая, в какой он опасности. Постепенно, по мере того как пламя набирало силу, он подкладывал ветки всё толще. Он сидел на корточках в снегу, выдёргивал ветки из кустов и подкладывал прямо в огонь. Он знал, что неудачи быть не должно. Когда семьдесят пять ниже нуля, человек не должен ошибиться с первой попытки развести костёр — если у него мокрые ноги. Если ноги сухие и он ошибётся, он может пробежать полмили по тропе и разогнать кровь. Но в мокрых, замерзающих ногах кровь не разогнать бегом, когда семьдесят пять ниже нуля. Как быстро ни беги, мокрые ноги будут только сильнее замерзать.
Всё это человек знал. Старожил с Сульфур-Крика рассказал ему об этом прошлой осенью, и теперь он оценил его совет. Ноги уже ничего не чувствовали. Чтобы развести костёр, ему пришлось снять рукавицы, и пальцы быстро онемели. Пока он шёл со скоростью четыре мили в час, сердце гнало кровь к поверхности тела и ко всем его оконечностям. Но стоило ему остановиться, как насос стал работать слабее. Холод мирового пространства обрушился на беззащитный край планеты, и он, находясь на этом беззащитном краю, принял на себя всю силу удара. Кровь его отступила перед холодом. Кровь была живая, как собака, и, как собака, хотела спрятаться и укрыться от страшного холода. Пока он шёл со скоростью четыре мили в час, он волей-неволей гнал эту кровь к поверхности; теперь же она отхлынула и ушла в глубину тела. Первыми почувствовали её отсутствие оконечности. Мокрые ноги замерзали всё быстрее, и открытые пальцы немели всё быстрее, хотя ещё не начали замерзать. Нос и щёки уже замерзали, а кожа по всему телу стыла, лишаясь крови.
Но он был спасён. Пальцы ног, нос и щёки будут лишь слегка обморожены, потому что огонь уже разгорался. Он подкладывал ветки толщиной в палец. Ещё минута — и можно будет подкладывать сучья толщиной в запястье, и тогда он снимет мокрую обувь и, пока она сохнет, будет греть босые ноги у огня, растерев их, конечно, сперва снегом. Костёр удался. Он был спасён. Он вспомнил совет старожила с Сульфур-Крика и улыбнулся. Старожил очень серьёзно втолковывал ему правило: в Клондайке после пятидесяти ниже нельзя ходить одному. И вот, пожалуйста: с ним случилась беда, он один, и он спас себя сам. Эти старожилы, иные из них, — сущие бабы, подумал он. Главное — не терять головы, и всё будет в порядке. Настоящий мужчина может путешествовать и один. Но удивительно, как быстро замерзали щёки и нос. И он не думал, что пальцы могут так быстро омертветь. А они омертвели: он с трудом мог свести их вместе, чтобы ухватить ветку, и они казались далёкими от его тела и от него самого. Коснувшись ветки, он должен был посмотреть, держит он её или нет. Провода между ним и кончиками его пальцев были почти оборваны.
Но всё это мало что значило. Был костёр — он трещал, стрелял искрами, и каждый пляшущий язык пламени сулил жизнь. Он начал развязывать мокасины. Они обросли льдом; толстые немецкие носки до середины икр стали как железные ножны, а ремешки мокасин — как стальные прутья, скрученные и завязанные узлами, словно побывавшие в пожаре. С минуту он дёргал их онемевшими пальцами, потом, поняв, что это глупо, вытащил из ножен нож.
Но не успел он перерезать ремешки, как это случилось. Он сам был виноват, вернее — ошибся. Не надо было разводить костёр под елью. Надо было развести его на открытом месте. Но так было легче выдёргивать ветки из кустов и бросать их прямо в огонь. А на ветвях ели, под которой он сидел, лежал груз снега. Уже несколько недель не было ветра, и каждая ветка была нагружена до предела. Всякий раз, выдёргивая ветку, он слегка встряхивал дерево — сам он этого и не замечал, но и этого лёгкого сотрясения хватило, чтобы случилась беда. Высоко на дереве одна ветка стряхнула свой груз снега. Он упал на ветки пониже и опрокинул их груз. Так это и пошло, разрастаясь и захватывая всё дерево. Снег нарастал, как лавина, и без всякого предупреждения обрушился на человека и на костёр, — и костёр погас! Там, где он горел, лежал покров свежего, рыхлого снега.
Человек был потрясён. Как будто он только что услышал свой смертный приговор. С минуту он сидел и смотрел на то место, где был костёр. Потом стал очень спокоен. Может быть, старожил с Сульфур-Крика был прав. Будь у него товарищ в пути, ему не грозила бы сейчас никакая опасность. Товарищ развёл бы костёр. Что ж, теперь ему самому придётся разводить костёр заново, и на этот раз неудачи быть не должно. Даже если всё удастся, он, скорее всего, лишится нескольких пальцев на ногах. Ноги, должно быть, уже сильно обморожены, а на второй костёр уйдёт какое-то время.
Так он думал, но не сидел сложа руки. Пока эти мысли проносились у него в голове, он всё время работал: он сделал новое основание для костра, на этот раз на открытом месте, где никакое коварное дерево не могло его погасить. Потом набрал из принесённого половодьем мусора сухой травы и тонких веточек. Свести пальцы, чтобы выдёргивать их, он не мог, но мог сгребать их пригоршнями. Так ему попадалось много гнилых сучков и зелёного мха, которые были ни к чему, но лучше он сделать не мог. Он работал методично и даже набрал охапку толстых сучьев, чтобы подложить их потом, когда огонь наберёт силу. А собака всё это время сидела и смотрела на него с какой-то тоскливой надеждой в глазах: она видела в нём того, кто добывает огонь, а огонь всё не появлялся.
Когда всё было готово, человек полез в карман за вторым куском бересты. Он знал, что береста там, и хотя не мог нащупать её пальцами, слышал, как она хрустит и шуршит, пока он шарит в кармане. Как он ни старался, ухватить её не мог. И всё время он сознавал, что с каждым мгновением его ноги замерзают. От этой мысли его охватывала паника, но он боролся с ней и сохранял спокойствие. Он натянул рукавицы зубами и стал размахивать руками взад и вперёд, изо всех сил хлопая ладонями по бокам. Он делал это сидя, потом встал и делал это стоя; а собака всё это время сидела на снегу, обернув пушистый волчий хвост вокруг передних лап, чтобы было теплее, и, насторожив острые волчьи уши, внимательно смотрела на человека. И человек, колотя и хлопая руками, глядел на животное, которому было тепло и надёжно в его природной шубе, и его охватывала жгучая зависть.
Через некоторое время он ощутил в избитых пальцах первые далёкие сигналы чувствительности. Слабое покалывание росло, пока не превратилось в жгучую, мучительную боль, но человек встретил её с радостью. Он сорвал рукавицу с правой руки и достал бересту. Открытые пальцы быстро немели снова. Потом он вытащил пачку серных спичек. Но страшный мороз уже убил жизнь в его пальцах. Пытаясь отделить одну спичку от остальных, он уронил всю пачку в снег. Он попробовал поднять её, но не смог. Мёртвые пальцы не могли ни осязать, ни хватать. Он был очень осторожен. Он прогнал из головы мысли о замерзающих ногах, о носе и щеках и весь отдался спичкам. Он следил глазами, заменяя зрением осязание, и, увидев, что пальцы оказались по обе стороны пачки, сжал их — то есть захотел сжать, потому что провода были оборваны и пальцы не слушались. Он натянул рукавицу на правую руку и яростно бил ею о колено. Потом обеими руками в рукавицах сгрёб пачку спичек вместе с кучей снега себе на колени. Но лучше от этого не стало.
После долгих усилий ему удалось зажать пачку между основаниями ладоней в рукавицах. Так он поднёс её ко рту. Лёд затрещал и захрустел, когда он, сделав отчаянное усилие, открыл рот. Он втянул нижнюю челюсть, отвёл верхнюю губу и поскрёб пачку верхними зубами, чтобы отделить одну спичку. Ему удалось вытащить одну, и он уронил её себе на колени. Лучше от этого не стало. Поднять её он не мог. Тогда он придумал, как быть. Он взял спичку зубами и чиркнул о ногу. Двадцать раз он чиркал, прежде чем спичка загорелась. Когда она вспыхнула, он, держа её в зубах, поднёс её к бересте. Но горящая сера ударила ему в ноздри и в лёгкие, и его стал душить судорожный кашель. Спичка упала в снег и погасла.
Старожил с Сульфур-Крика был прав, подумал он в наступившую минуту сдержанного отчаяния: после пятидесяти ниже надо путешествовать с товарищем. Он бил рукой об руку, но не мог вызвать никакого ощущения. Вдруг он обнажил обе руки, стащив рукавицы зубами. Он зажал всю пачку между основаниями ладоней. Мышцы рук не были обморожены, и он смог крепко прижать ладони к спичкам. Потом он чиркнул всей пачкой о ногу. Она вспыхнула — семьдесят серных спичек разом! Ветра не было, задуть их было некому. Он отвернул голову от удушливого дыма и поднёс пылающую пачку к бересте. Держа её так, он почувствовал, что в руке появилось ощущение. Его плоть горела. Он чувствовал запах. Он чувствовал это глубоко, под кожей. Ощущение перешло в боль, и боль становилась всё острее. А он всё терпел, неуклюже держа горящие спички у бересты, которая никак не загоралась, потому что мешали его собственные горящие руки, принимавшие на себя большую часть пламени.
Наконец, когда терпеть больше не было сил, он развёл руки. Горящие спички с шипением упали в снег, но береста занялась. Он стал класть на огонь сухую траву и тончайшие веточки. Выбирать он не мог: топливо приходилось поднимать, зажимая его между основаниями ладоней. К веточкам пристали кусочки гнилого дерева и зелёного мха, и он, как мог, отгрызал их зубами. Он бережно и неловко лелеял пламя. Оно означало жизнь, и оно не должно было погаснуть. Кровь отлила от поверхности тела, и теперь его начала бить дрожь, и он становился всё неуклюжее. Большой комок зелёного мха упал прямо на маленький костёр. Он попытался отодвинуть его пальцами, но дрожь сотрясала его, он толкнул слишком сильно и разворошил сердцевину маленького костра — горящие травинки и крохотные веточки разлетелись в разные стороны. Он попробовал сгрести их снова, но, как он ни напрягался, дрожь брала своё, и веточки безнадёжно рассыпались. Каждая выпустила струйку дыма и погасла. Добытчик огня потерпел неудачу. Он безучастно огляделся, и взгляд его случайно упал на собаку: она сидела на снегу по ту сторону погасшего костра и беспокойно поёживалась, приподнимая то одну, то другую переднюю лапу и переминаясь с ноги на ногу в тоскливом ожидании.
При виде собаки ему пришла в голову дикая мысль. Он вспомнил рассказ о человеке, которого застигла пурга, и он убил быка, залез в его тушу и так спасся. Он убьёт собаку и погрузит руки в её тёплое тело, пока они не отойдут. Тогда можно будет развести новый костёр. Он заговорил с собакой, подзывая её к себе; но в его голосе прозвучала странная нотка страха, и это напугало животное: никогда ещё человек не говорил с ней так. Что-то было не так, и её подозрительная натура почуяла опасность — какую опасность, она не знала, но где-то, как-то в её мозгу возник страх перед человеком. Услышав голос человека, собака прижала уши, она поёживалась, приподнимала и переставляла передние лапы ещё беспокойнее, но к человеку не шла. Он встал на четвереньки и пополз к ней. Эта непривычная поза снова возбудила подозрение, и собака мелкими шажками отошла в сторону.
Человек сел на снег и с минуту боролся с собой, чтобы успокоиться. Потом натянул зубами рукавицы и поднялся на ноги. Сначала он посмотрел вниз, чтобы убедиться, что действительно стоит, потому что ноги ничего не чувствовали и он потерял связь с землёй. Уже то, что он стоял прямо, начало развеивать подозрения собаки; а когда он заговорил повелительно, голосом, в котором слышалось щёлканье бича, собака по привычке подчинилась и подошла к нему. Когда она оказалась на расстоянии вытянутой руки, человек потерял власть над собой. Его руки метнулись к собаке, и он искренне удивился, обнаружив, что руки не могут схватить, что пальцы не гнутся и ничего не чувствуют. Он на минуту забыл, что они обморожены и замерзают всё сильнее. Всё это произошло быстро, и, прежде чем собака успела отскочить, он обхватил её руками. Он сел на снег и так держал собаку, а она рычала, скулила и вырывалась.
Но больше он ничего не мог сделать — только сидеть и держать её, обхватив руками. Он понял, что не сможет убить собаку. Сделать это было никак нельзя. Беспомощными руками он не мог ни вытащить нож и удержать его, ни задушить животное. Он отпустил её, и она бешено рванулась прочь, поджав хвост и всё ещё рыча. Футах в сорока она остановилась и с любопытством оглядела его, остро насторожив уши. Человек посмотрел вниз, чтобы отыскать свои кисти, и увидел, что они болтаются на концах рук. Ему показалось странным, что приходится пользоваться глазами, чтобы узнать, где у тебя кисти рук. Он стал размахивать руками взад и вперёд, хлопая ладонями в рукавицах по бокам. Он делал это пять минут, изо всех сил, и сердце нагнало к поверхности столько крови, что дрожь прекратилась. Но руки так ничего и не почувствовали. Ему казалось, что они висят на концах рук, как гири, но когда он пытался проследить это ощущение, он не мог его найти.
К нему пришёл какой-то страх смерти, тупой и гнетущий. Страх быстро стал острым, когда он понял, что речь идёт уже не о том, чтобы отморозить пальцы на руках и ногах или лишиться кистей и ступней, а о жизни и смерти, и шансы были не в его пользу. Его охватила паника, он повернулся и побежал вверх по руслу ручья, по старой, едва заметной тропе. Собака бросилась за ним и не отставала. Он бежал слепо, без цели, в таком страхе, какого не знал никогда в жизни. Мало-помалу, пробиваясь и барахтаясь в снегу, он снова начал видеть — берега ручья, старые завалы, голые осины и небо. От бега ему стало лучше. Дрожь прошла. Может быть, если бежать дальше, ноги оттают; а если пробежать достаточно далеко, он доберётся до лагеря, до ребят. Конечно, он лишится нескольких пальцев на руках и ногах и части лица; но ребята позаботятся о нём и спасут остальное, когда он доберётся до них. И в то же время в голове у него была другая мысль, которая говорила, что он никогда не доберётся до лагеря и до ребят; что до них слишком много миль, что мороз слишком далеко ушёл вперёд и что скоро он окоченеет и умрёт. Эту мысль он держал где-то позади и не желал о ней думать. Иногда она выбиралась вперёд и требовала, чтобы её выслушали, но он отталкивал её и старался думать о другом.
Ему показалось странным, что он вообще может бежать на ногах, которые так замёрзли, что он не чувствовал, как они касаются земли и принимают на себя тяжесть тела. Ему казалось, что он скользит над землёй, не касаясь её. Где-то он видел когда-то крылатого Меркурия и подумал: может быть, Меркурий чувствовал то же самое, скользя над землёй?
В его плане — бежать, пока не добежит до лагеря и до ребят, — был один изъян: ему не хватало выносливости. Несколько раз он спотыкался, наконец зашатался, обмяк и упал. Он попробовал подняться, но не смог. Надо посидеть и отдохнуть, решил он, а потом он просто пойдёт шагом, но не останавливаясь. Сидя и переводя дух, он заметил, что ему довольно тепло и хорошо. Дрожи не было, и ему даже казалось, что в груди и во всём теле разливается приятное тепло. И всё же, когда он касался носа или щёк, он ничего не чувствовал. Бег не отогреет их. Не отогреет и руки и ноги. И тут ему пришла мысль, что обмороженных мест на теле, должно быть, становится всё больше. Он старался подавить эту мысль, забыть её, думать о другом; он сознавал, какую панику она вызывает, и боялся этой паники. Но мысль утверждала себя и не отступала, пока перед ним не встало видение его тела, совсем замёрзшего. Этого он не вынес и снова отчаянно побежал по тропе. Один раз он перешёл на шаг, но мысль о том, что мороз всё ползёт, снова заставила его бежать.
И всё это время собака бежала с ним, у него за пятками. Когда он упал второй раз, она обернула хвост вокруг передних лап и села перед ним, глядя на него с любопытством, напряжённо и выжидающе. Тепло и благополучие животного разозлили его, и он ругал собаку, пока она не прижала уши, словно прося прощения. На этот раз дрожь охватила человека быстрее. Он проигрывал свою битву с морозом. Мороз пробирался в его тело со всех сторон. Эта мысль погнала его дальше, но он пробежал не больше сотни футов, зашатался и упал ничком. Это была его последняя паника. Когда он отдышался и овладел собой, он сел и подумал о том, что надо встретить смерть с достоинством. Правда, эта мысль пришла к нему не такими словами. Ему подумалось так: он вёл себя как дурак, бегал, как курица с отрубленной головой, — такое сравнение пришло ему на ум. Что ж, замёрзнуть ему всё равно суждено, так уж лучше принять это пристойно. Вместе с вновь обретённым покоем пришли первые проблески сонливости. Неплохая мысль, подумал он, — уснуть насмерть. Это как наркоз. Замёрзнуть — не так уж плохо, как думают люди. Есть смерти куда хуже.
Он представил себе, как ребята найдут его тело на следующий день. И вдруг он оказался с ними: он шёл с ними по тропе и искал самого себя. И, всё ещё с ними, он вышел из-за поворота тропы и увидел самого себя лежащим в снегу. Он больше не принадлежал самому себе, потому что уже был вне себя и стоял с ребятами, глядя на себя в снегу. Да, холодно, ничего не скажешь, — думал он. Когда он вернётся в Штаты, он расскажет своим, что такое настоящий холод. От этого он перешёл к видению старожила с Сульфур-Крика. Он видел его совершенно ясно: старику тепло и уютно, и он курит трубку.
— Ты был прав, старина, ты был прав, — пробормотал человек, обращаясь к старожилу с Сульфур-Крика.
Потом человек погрузился в сон, который показался ему самым уютным и сладким сном в его жизни. Собака сидела перед ним и ждала. Короткий день угасал в долгих, медленных сумерках. Не было никаких признаков того, что будет разведён костёр, и к тому же собака никогда ещё не видела, чтобы человек вот так сидел в снегу и не разводил огня. Когда сумерки сгустились, тоска по огню взяла над ней верх, и, сильно приподнимая и переставляя передние лапы, она тихонько заскулила, а потом прижала уши, ожидая, что человек на неё прикрикнет. Но человек молчал. Немного погодя собака заскулила громко. А ещё позже она подползла к человеку и почуяла запах смерти. Шерсть у неё встала дыбом, и она попятилась. Ещё немного помедлила она, воя под звёздами, которые прыгали, плясали и ярко сияли в холодном небе. Потом повернулась и побежала по тропе к знакомому ей лагерю, где были другие добытчики пищи и огня.