Лон Мак-Фейн был немного не в духе — он потерял свой кисет, — а не то, может быть, ещё до того, как мы туда добрались, рассказал бы мне кое-что о хижине у озера Сюрприз. Весь день мы попеременно сменяли друг друга: один шёл впереди и прокладывал собакам тропу. Работа на снегоступах была тяжёлая и не располагала к разговорчивости, и всё же в полдень, когда мы остановились сварить кофе, у Лона Мак-Фейна нашлось бы на это дыхание. Но он ничего не рассказал. Озеро Сюрприз? Для меня это была Хижина-Сюрприз. Я никогда о ней прежде не слышал. Признаюсь, я немного устал. Уже целый час я ждал, что Лон вот-вот остановится и разобьёт лагерь; но я был слишком горд, чтобы предложить остановиться или спросить его о намерениях; а ведь он был моим работником, нанятым за хорошее жалованье, чтобы гнать моих собак и исполнять мои приказания. Наверное, я и сам был немного не в духе. Он молчал, и я решил ни о чём не спрашивать, даже если нам придётся шагать всю ночь.
На хижину мы наткнулись внезапно. За неделю пути мы не встретили ни души, и, по-моему, мало было надежды встретить кого-нибудь и в ближайшую неделю. И всё же вот она была, прямо у меня перед глазами, — хижина с тусклым светом в окне и дымком, вьющимся из трубы.
— Почему ты мне не сказал… — начал было я, но Лон перебил меня, пробормотав:
— Озеро Сюрприз — оно на маленьком притоке, в полумиле отсюда. Это просто пруд.
— Да, но хижина — кто в ней живёт?
— Женщина, — был ответ, и в следующее мгновение Лон постучал в дверь, и женский голос пригласил его войти.
— Вы не видали Дэйва в последнее время? — спросила она.
— Нет, — небрежно ответил Лон. — Я был в другой стороне, в краях Серкл-Сити. Дэйв ведь где-то в стороне Доусона?
Женщина кивнула, и Лон принялся распрягать собак, а я отвязал груз с нарт и перенёс лагерное снаряжение в хижину. Хижина была большая, в одну комнату, и женщина, видимо, жила в ней одна. Она указала на печку, где уже кипела вода, и Лон занялся ужином, а я открыл мешок с рыбой и накормил собак. Я ждал, что Лон нас познакомит, и досадовал, что он этого не делает, потому что они, очевидно, были старыми знакомыми.
— Вы ведь Лон Мак-Фейн? — услышал я её вопрос. — Ну конечно, теперь я вас вспомнила. Последний раз я видела вас на пароходе, правда? Я помню…
Речь её словно вдруг застыла от картины ужаса, которая, как я понял по страху, нараставшему в её глазах, должно быть, стояла перед её внутренним взором. К моему изумлению, её слова и поведение подействовали на Лона. Лицо его стало отчаянным, хотя голос звучал сердечно и добродушно, когда он сказал:
— Последний раз мы встречались в Доусоне, на юбилее королевы, или дне рождения, или чём-то таком — помните? — гонки на каноэ по реке и бег с препятствиями по главной улице?
Ужас сошёл с её глаз, и всё её тело обмякло. — Ах да, помню, — сказала она. — И вы выиграли одну из гонок на каноэ.
— Как у Дэйва дела в последнее время? Всё так же богато находит, верно? — спросил Лон, казалось бы, ни с того ни с сего.
Она улыбнулась и кивнула, а потом, заметив, что я развязал скатанную постель, указала на тот конец хижины, где я мог её расстелить. Её собственная койка, как я заметил, была застелена в противоположном конце.
— Когда я услышала ваших собак, я подумала, что это едет Дэйв, — сказала она.
После этого она больше ничего не говорила, довольствуясь тем, что следила за стряпнёй Лона и всё время прислушивалась, словно ждала, не послышатся ли на тропе собаки. Я откинулся на одеяла, курил и наблюдал. Здесь была какая-то тайна; это я понимал, но больше ничего понять не мог. Какого чёрта Лон не намекнул мне ни о чём, прежде чем мы приехали? Я смотрел на её лицо, а она этого не замечала, и чем дольше я смотрел, тем труднее было отвести взгляд. Это было удивительно прекрасное лицо — неземное, сказал бы я, — со светом в нём, или выражением, или чем-то таким, «чего не бывало ни на земле, ни на море». Страх и ужас совсем исчезли, и это было спокойное прекрасное лицо — если словом «спокойное» можно определить то неуловимое и таинственное нечто, о котором я не могу сказать, было ли это сияние, или свет, или выражение.
Внезапно, словно в первый раз, она заметила моё присутствие.
— Вы не видали Дэйва в последнее время? — спросила она меня. У меня на языке уже вертелось: «Какого Дэйва?», но тут Лон закашлялся в дыму, поднимавшемся от шипящего бекона. Может быть, кашель вызвал бекон, но я принял его за намёк и не задал своего вопроса. — Нет, не видал, — ответил я. — Я новичок в этих краях…
— Но неужели вы хотите сказать, — перебила она, — что никогда не слыхали о Дэйве — о Большом Дэйве Уолше?
— Видите ли, — извинился я, — я новичок в этом краю. Я провёл почти всё время в Нижней стране, в краях Нома.
— Расскажите ему о Дэйве, — сказала она Лону.
Лон, казалось, был недоволен, но начал с той сердечной, добродушной манерой, которую я уже прежде заметил. Она казалась чуточку слишком сердечной и добродушной, и это меня раздражало.
— О, Дэйв — прекрасный человек, — сказал он. — Он мужчина до последнего дюйма, а росту в нём шесть футов четыре дюйма без сапог. Его слово вернее всякой расписки. Тот лжёт, кто скажет, что Дэйв когда-нибудь солгал, и этому человеку придётся драться и со мной тоже — если от него что-нибудь останется, когда Дэйв с ним покончит. Потому что Дэйв — боец. О да, он драчун ещё с давних пор. Он уложил гризли из пукалки тридцать восьмого калибра. Тот его немного поцарапал, но Дэйв знал, что делает. Он нарочно полез в берлогу за этим гризли. Ничего не боится. Щедр на деньги, а когда денег нет — отдаст последнюю рубашку и последнюю спичку. Да ведь он за три недели осушил вот это самое озеро Сюрприз и взял из него девяносто тысяч, верно? — Она вспыхнула и гордо кивнула. Пока он рассказывал, она с живейшим интересом ловила каждое слово. — И должен сказать, — продолжал Лон, — что я здорово огорчился, что не застал здесь сегодня Дэйва.
Лон подал ужин на одном конце стола из распиленной вручную ели, и мы принялись за еду. Собаки завыли, и женщина подошла к двери. Она приоткрыла её на дюйм и прислушалась.
— Где Дэйв Уолш? — спросил я вполголоса.
— Умер, — ответил Лон. — В аду, может быть. Не знаю. Замолчите.
— Но вы же только что сказали, что надеялись застать его здесь сегодня, — возразил я.
— Ах, да замолчите же вы, — ответил Лон тем же осторожным полушёпотом.
Женщина закрыла дверь и возвращалась, а я сидел и размышлял о том, что этот человек, велевший мне замолчать, получает от меня жалованье двести пятьдесят долларов в месяц и харчи.
Лон мыл посуду, а я курил и смотрел на женщину. Она казалась ещё прекраснее, чем прежде, — прекрасной странно и жутко, это правда. Поглядев на неё пристально минут пять, я вынужден был вернуться в реальный мир и взглянуть на Лона Мак-Фейна. Это дало мне понять, без всяких рассуждений, что и женщина тоже реальна. Сначала я принял её за жену Дэйва Уолша; но если Дэйв Уолш умер, как сказал Лон, то она могла быть только его вдовой.
Спать легли рано, потому что назавтра нас ждал долгий день; и когда Лон залез ко мне под одеяла, я отважился на вопрос.
— Эта женщина сумасшедшая, да?
— Совсем помешанная, — ответил он.
И прежде чем я успел сформулировать следующий вопрос, Лон Мак-Фейн, клянусь, уже спал. Он всегда засыпал так — просто залезал под одеяла, закрывал глаза и засыпал, и только тихое, мерное дыхание поднималось в воздухе. Лон никогда не храпел.
А утром — быстрый завтрак, накормить собак, нагрузить нарты, и в путь. Отъезжая, мы попрощались, и женщина стояла в дверях и смотрела нам вслед. Я унёс с собой видение её неземной красоты — прямо под веками, — и мне стоило только в любую минуту закрыть глаза, чтобы снова её увидеть. Дорога была непроторённая, потому что озеро Сюрприз лежит далеко в стороне от наезженных троп, и мы с Лоном попеременно утаптывали пушистый снег своими большими плетёными снегоступами, чтобы могли пройти собаки. «Но вы же сказали, что надеялись застать Дэйва Уолша в хижине», — раз двадцать дрожало у меня на кончике языка. Я этого не сказал. Я мог подождать до полуденного привала. А когда настал полдень, мы пошли дальше, потому что, как объяснил Лон, у развилки Тили стоял лагерь охотников на лосей, и мы могли добраться туда засветло. Но засветло мы не добрались, потому что Брайт, вожак упряжки, сломал лопатку, и мы потеряли с ним час, прежде чем пристрелили его. Потом, переправляясь через завал из брёвен на замёрзшем русле Тили, нарты сильно перевернулись, и пришлось разбивать лагерь и чинить полоз. Я готовил ужин и кормил собак, пока Лон чинил нарты, и вместе мы запасли на ночь льда и дров. Потом мы сели на одеяла, наши мокасины дымились на воткнутых палках перед костром, и закурили свою вечернюю трубку.
— Вы её не знали? — вдруг спросил Лон. Я покачал головой.
— Вы заметили цвет её волос, и глаз, и кожи — так вот, оттуда и пошло её имя: она была как первое тёплое сияние золотого восхода. Её звали Золотая Зорька. Когда-нибудь слыхали о ней?
Где-то у меня было смутное, туманное воспоминание, что я слышал это имя, но оно мне ничего не говорило. — Золотая Зорька, — повторил я, — звучит как имя девицы из танцевального зала. Лон покачал головой. — Нет, она была хорошая женщина, по крайней мере в этом смысле, хотя всё же сильно согрешила.
— Но почему вы всё время говорите о ней в прошедшем времени, словно она умерла?
— Потому что на её душе мрак, такой же, как мрак смерти. Золотая Зорька, которую знал я, которую знал Доусон, а до него Сороковая Миля, — умерла. То немое, безумное существо, которое мы видели вчера вечером, не Золотая Зорька.
— А Дэйв? — спросил я.
— Он построил эту хижину, — ответил Лон. — Он построил её для неё… и для себя. Он умер. Она ждёт его там. Она наполовину верит, что он не умер. Но кто может знать прихоти помутившегося рассудка? Может быть, она совсем верит, что он не умер. Как бы то ни было, она ждёт его там, в хижине, которую он построил. Кто станет будить мёртвых? А кто станет будить живых, которые мертвы? Только не я, и вот почему я сделал вид, будто надеюсь застать там вчера Дэйва Уолша. Ставлю целую стопку фишек, что, если бы я его там вчера застал, я удивился бы больше, чем она.
— Я ничего не понимаю, — сказал я. — Начните с начала, как подобает белому человеку, и расскажите мне всю историю.
И Лон начал: «Виктор Шове был старый француз, родом с юга Франции. Он приехал в Калифорнию в дни золотой лихорадки. Он был первопроходцем. Золота он не нашёл, а вместо этого стал делать солнечный свет в бутылках — короче говоря, стал виноградарем и виноделом. Кроме того, он гонялся за золотыми лихорадками. Это и привело его на Аляску в давние времена, и через Чилкут, и вниз по Юкону задолго до находки Кармака. Старый городской участок на Десятой Миле принадлежал Шове. Он первым доставил почту в Арктик-Сити. Это он лет двенадцать назад застолбил угольные копи на Поркьюпайне. Это он снарядил Лофтуса в край Ниппеннак. Так вот, Виктор Шове был добрым католиком и любил на этом свете две вещи — вино и женщину. Вино он любил всякое, а из женщин — только одну, и это была мать Мари Шове».
Тут я громко застонал, потому что, размышляя о том, что плачу этому человеку двести пятьдесят долларов в месяц, потерял власть над собой.
— Что теперь такое? — спросил он.
— Что такое? — пожаловался я. — Я думал, вы рассказываете историю Золотой Зорьки. Мне не нужна биография вашего старого французского пьянчужки.
Лон спокойно раскурил трубку, хорошенько затянулся разок и отложил трубку. — А вы ведь просили меня начать с начала, — сказал он.
— Да, — сказал я, — с начала.
— А начало Золотой Зорьки и есть старый французский пьянчужка, потому что он был отцом Мари Шове, а Мари Шове и была Золотая Зорька. Чего вам ещё? Виктору Шове никогда особенно не везло. Он ухитрялся жить, кое-как перебиваться и хорошо заботиться о Мари, которая была похожа на единственную женщину, которую он любил. Он очень хорошо о ней заботился. Золотая Зорька — это было ласковое прозвище, которое он ей дал. В её честь был назван ручей Золотой Зорьки — и городской участок Золотой Зорьки тоже. Старик был большой охотник до городских участков, только ничего из них у него не выходило.
— Ну, честно, — сказал Лон с одной из своих молниеносных перемен, — вы её видели, что вы о ней думаете — о её внешности, я хочу сказать? Как она поражает ваше чувство красоты?
— Она удивительно красива, — сказал я. — Я ничего подобного в жизни не видел. Хотя вчера вечером я и догадался, что она помешанная, я не мог отвести от неё глаз. Это было не любопытство. Это было изумление, чистое изумление — так странно она красива.
— Она была ещё более странно красива до того, как на неё пал мрак, — тихо сказал Лон. — Она была поистине Золотая Зорька. Она кружила все мужские сердца… и головы. Она с трудом вспоминает, что я однажды выиграл гонку на каноэ в Доусоне, — я, который когда-то любил её и которому она говорила о своей любви ко мне. Это её красота заставляла всех мужчин любить её. Ей стоило только попросить, и Парис отдал бы ей яблоко, и не было бы никакой Троянской войны, а в довершение она бросила бы Париса. А теперь она живёт во мраке, и она, всегда такая непостоянная, впервые постоянна — постоянна тени, мертвецу, о котором она не понимает, что он мёртв.
— А было это вот как. Помните, что я говорил вчера вечером о Дэйве Уолше — Большом Дэйве Уолше? Он был всем, что я сказал, и больше, во много раз больше. Он пришёл в этот край в конце восьмидесятых — вот это, скажу я вам, первопроходец. Ему было тогда двадцать лет. Он был молодой бык. В двадцать пять он мог оторвать от земли тринадцать пятидесятифунтовых мешков муки. Поначалу каждую осень голод выгонял его отсюда. В те дни это был пустынный край. Ни речных пароходов, ни провизии, ничего, кроме лососёвых брюшек да заячьих следов. Но после того как голод выгонял его три года подряд, он сказал, что с него хватит, и на следующий год остался. Он жил на одном мясе, когда ему везло его добыть; в ту зиму он съел одиннадцать собак; но остался. И на следующую зиму остался, и на следующую. Больше он этот край никогда не покидал. Он был бык, большой бык. Он мог работой загнать насмерть самого сильного человека в краю. Он мог унести больше, чем индеец-чилкат, мог грести дольше, чем индеец-стик, и мог идти целый день с мокрыми ногами, когда термометр показывал пятьдесят ниже нуля, а это, скажу я вам, кое-что да значит по части живучести. Вы отморозили бы ноги и при двадцати пяти ниже, если бы намочили их и пошли дальше.
— Силой Дэйв Уолш был бык. И всё же он был мягкий и покладистый. Всякий мог его провести; самый последний новичок в лагере мог выманить у него враньём последний доллар. «Но меня это не беспокоит, — обычно отшучивался он от своей мягкости, — я из-за этого ночей не сплю». Только не подумайте, что у него не было хребта. Помните про медведя, на которого он пошёл с пукалкой. Когда доходило до драки, Дэйв был сущий дьявол. Он был пределом — если этим словом можно описать его беспредельность, когда он входил в раж. Со слабыми он был мягок и добр, но сильным приходилось уступать ему дорогу, когда он проходил. И это был человек, которого любили мужчины, а это лучшее, что можно сказать, — настоящий мужчина среди мужчин.
— Дэйв не участвовал в большой погоне в Доусон, когда Кармак нашёл золото на Бонанзе. Видите ли, Дэйв как раз тогда сам находил золото на ручье Маммона. Он открыл ручей Маммона. В ту зиму он намыл восемьдесят четыре тысячи и так разработал участок, что на следующую зиму тот обещал пару сотен тысяч. Потом, когда настало лето и земля раскисла, он поехал вверх по Юкону в Доусон посмотреть, как выглядит находка Кармака. И там он увидел Золотую Зорьку. Я помню тот вечер. Всегда буду помнить. Это случилось вдруг, и дрожь берёт, когда подумаешь о сильном человеке, из которого всю силу вытянул один взгляд мягких глаз слабого, белокурого женского создания вроде Золотой Зорьки. Это было в хижине её отца, старого Виктора Шове. Какой-то приятель привёл Дэйва потолковать о городских участках на ручье Маммона. Но толковал он мало, а что и говорил, то больше было бессвязное бормотанье. Говорю вам, вид Золотой Зорьки просто свёл Дэйва с ума. Старый Виктор Шове потом уверял, что Дэйв был пьян. Так оно и было. Он был пьян, но пьянящим напитком, который его опьянил, была Золотая Зорька.
— Это решило дело — тот первый взгляд, который он на неё бросил. Он не отправился через неделю обратно вниз по Юкону, как собирался. Он задержался на месяц, на два, на всё лето. И мы, кто сам пострадал, понимали и гадали, чем это кончится. Без сомнения, нам казалось, что Золотая Зорька нашла своего господина. А почему бы и нет? Дэйв Уолш весь был осыпан романтикой. Он был король Маммона, он сделал находку на ручье Маммона; он был старожил, один из старейших первопроходцев края, — люди оборачивались ему вслед, когда он проходил, и благоговейно говорили друг другу вполголоса: «Вон идёт Дэйв Уолш». А почему бы и нет? Росту в нём было шесть футов четыре дюйма; волосы у него самого были жёлтые и вились на шее; и он был бык — желтогривый бык, которому только что исполнился тридцать один год.
— И Золотая Зорька полюбила его, и, проводив его в танце через целое лето ухаживания, под конец объявила о помолвке. Близилась осень, Дэйву надо было возвращаться на зимнюю работу на ручей Маммона, а Золотая Зорька отказалась выйти замуж сразу. Дэйв поставил Даски Бёрнса присматривать за участком на ручье Маммона, а сам задержался в Доусоне. Без толку. Она хотела ещё немного побыть на свободе; ей это было необходимо, и замуж она выйдет только на следующий год. И вот по первому льду Дэйв Уолш отправился один вниз по Юкону за своими собаками, условившись, что свадьба будет, когда он приедет на первом пароходе следующего года.
— Так вот, Дэйв был верен, как Полярная звезда, а она была неверна, как магнитная стрелка на корабле, гружённом магнитным железняком. Дэйв был так же надёжен и твёрд, как она была непостоянна и ветрена, и почему-то Дэйв, который никогда ни в ком не сомневался, сомневался в ней. Может быть, это была ревность его любви, а может быть, весть, которую её душа выстукивала его душе; но так или иначе Дэйва мучил страх перед её непостоянством. Он боялся положиться на неё до следующего года, а положиться ему приходилось, и он был порядком не в себе. Кое-что я потом узнал от старого Виктора Шове, и из всего, что я сложил вместе, я заключаю, что перед тем, как Дэйв ушёл со своими собаками на север, была некая сцена. Он встал перед старым французом, с Золотой Зорькой рядом, и объявил, что они дали друг другу слово. Он держался очень драматично, глаза у него горели, говорил старый Виктор. Он говорил что-то вроде «пока смерть не разлучит нас»; и старый Виктор особенно запомнил, что в одном месте Дэйв схватил её своей огромной лапой за плечо и чуть ли не тряс её, говоря: «Даже и в смерти ты моя, и я восстану из могилы, чтобы взять тебя». Старый Виктор отчётливо запомнил эти слова: «Даже и в смерти ты моя, и я восстану из могилы, чтобы взять тебя». И он потом рассказывал мне, что Золотая Зорька здорово перепугалась и что после этого он отвёл Дэйва в сторонку и сказал ему с глазу на глаз, что так Золотую Зорьку не удержишь, — что надо ей потакать и обходиться с ней ласково, если он хочет её сохранить.
— В моём уме нет никакого сомнения, что Золотая Зорька испугалась. Сама она в обращении с мужчинами была дикаркой, а мужчины всегда обращались с ней как с чем-то нежным, хрупким и несказанно-прелестным, что нельзя ранить. Она не знала, что такое грубость… пока Дэйв Уолш, во всех своих шести футах четырёх дюймах, большой бык, не схватил её, не облапил и не заверил, что она его до самой смерти, и даже сверх того. А кроме того, в Доусоне в ту зиму был музыкант — из тех любителей макарон, сальных теноров, итальяшек, — и Золотая Зорька отдала ему своё сердце. Может быть, это было только увлечение — не знаю. Иной раз мне кажется, что она по-настоящему любила Дэйва Уолша. Может быть, именно потому, что он напугал её этой своей выходкой с «даже и в смерти» и «восстану из могилы», она под конец склонилась к итальяшке-музыканту. Но всё это одни догадки, а фактов достаточно. Он не был итальяшкой; он был русский граф — это верно; и он не был профессиональным тапёром или кем-нибудь в этом роде. Он играл на скрипке и на фортепиано, и пел — пел хорошо, — но для собственного удовольствия и для удовольствия тех, кому пел. И деньги у него были — и тут позвольте мне сказать, что Золотой Зорьке до денег не было никакого дела. Она была непостоянна, но корыстной не была никогда.
— Но дальше. Она дала слово Дэйву, и Дэйв приезжал за ней на первом пароходе — это было летом девяносто восьмого, и первый пароход ждали в середине июня. А Золотая Зорька боялась бросить Дэйва и потом встретиться с ним лицом к лицу. Всё было задумано вдруг. Русский музыкант, граф, был её покорным рабом. Это она всё задумала, я знаю. Кое-что я потом узнал от старого Виктора. Граф получил от неё приказания и сел на тот первый пароход вниз по реке. Это была «Золотая ракета». И Золотая Зорька тоже на него села. И я тоже. Я ехал в Серкл-Сити и был ошарашен, увидев на борту Золотую Зорьку. Её имени в списке пассажиров я не видел. Она всё время была с этим графом, весёлая и улыбающаяся, и я заметил, что граф значился в списке с женой. Там всё было — каюта, номер, всё как полагается. Я впервые узнал, что он женат, только никакой жены я не видел… разве что так считалась Золотая Зорька. Я гадал, не поженились ли они на берегу перед отъездом. В Доусоне, видите ли, о них поговаривали, и заключались пари, что граф отбил её у Дэйва.
— Я поговорил с казначеем. Он знал об этом не больше моего; Золотую Зорьку он, во всяком случае, не знал, а кроме того, у него было столько дел, что он еле дышал. Вы знаете, что такое юконский пароход, но вы не можете себе представить, чем была «Золотая ракета», когда в июне девяносто восьмого года отходила от Доусона. Это было нечто! Как первый пароход вниз по реке, она везла всех цинготных и больничных калек. Потом, должно быть, она везла пару миллионов клондайкского золотого песка и самородков, не говоря уже о набитом битком списке пассажиров, о палубных пассажирах без счёта, об индейцах, индианках и собаках без конца. И она была нагружена до самых привальных брусьев грузом и багажом. На переднем конце нижней палубы его была целая гора, и каждая остановка в пути её прибавляла. Я видел, как на волоке Тили на борт подняли ящик, и я понял, что это такое, хотя и не догадывался, какая в нём таится шутка судьбы. И его взгромоздили поверх всего остального на переднем конце нижней палубы, да ещё и не слишком надёжно. Помощник капитана собирался вернуться к нему, а потом позабыл. Мне тогда показалось что-то знакомое в большой лайке, которая взобралась на багаж и груз и улеглась рядом с ящиком. А потом мы встретили «Глендейл», шедший вверх, в Доусон. Когда он нас приветствовал гудком, я подумал о Дэйве, который плывёт на нём и спешит в Доусон к Золотой Зорьке. Я обернулся и посмотрел на неё — она стояла у поручней. Глаза у неё блестели, но вид другого парохода её, похоже, немного напугал, и она тесно прижималась к графу, словно ища защиты. Не стоило ей так уверенно прижиматься к нему, а мне не стоило так уверенно рассчитывать, что в Доусон прибудет разочарованный Дэйв Уолш. Потому что Дэйва Уолша на «Глендейле» не было. Многого я тогда не знал, но вскоре узнал, — например, что эта пара ещё не была обвенчана. Через полчаса начались приготовления к свадьбе. Из-за больных в главном салоне и из-за тесноты на «Золотой ракете» самым подходящим местом для обряда оказался нос, на нижней палубе, — открытое местечко у поручней и сходней, в тени горы груза с большим ящиком наверху и спящей рядом с ним собакой. На борту был миссионер, сходивший в Игл-Сити, на следующей остановке, так что им надо было воспользоваться им поскорее. Так они и задумали — обвенчаться на пароходе.
— Но я забежал вперёд. Дэйва Уолша не было на «Глендейле» потому, что он был на «Золотой ракете». Вот как это было. Промешкав в Доусоне из-за Золотой Зорьки, он спустился по льду на ручей Маммона. И там он увидел, что у Даски Бёрнса дела на участке идут так хорошо, что ему самому незачем там оставаться. Тогда он погрузил на нарты немного провизии, запряг собак, взял с собой индейца и отправился к озеру Сюрприз. Он всегда любил эти места. Может, вы не знаете, что ручей оказался пустышкой; но тогда виды были хорошие, и Дэйв принялся строить свою и её хижину. Это та самая хижина, в которой мы ночевали. Закончив её, он отправился на охоту за лосями к развилке Тили, взяв с собой индейца.
— И вот что случилось. Ударили холода. Ртуть опустилась до сорока, пятидесяти, шестидесяти ниже нуля. Я помню эти холода — я был на Сороковой Миле; и я помню тот самый день. В одиннадцать часов утра спиртовой термометр у лавки Североамериканской торгово-транспортной компании опустился до семидесяти пяти ниже нуля. И в то утро возле развилки Тили Дэйв Уолш охотился на лосей со своим распрекрасным индейцем. Всё это я потом узнал от индейца — мы вместе ездили по льду в Дайю. В то утро господин индеец провалился под лёд и вымок по пояс. Конечно, он сразу начал замерзать. Правильно было бы развести костёр. Но Дэйв Уолш был бык. До лагеря, где уже горел костёр, было всего полмили. Зачем разводить другой? Он взвалил господина индейца на плечо — и побежал с ним — полмили — при термометре на семидесяти пяти ниже. Вы знаете, что это значит. Самоубийство. Другого названия этому нет. Да ведь этот индеец сам весил больше двухсот фунтов, а Дэйв пробежал с ним полмили. Конечно, он отморозил лёгкие. Должно быть, отморозил их почти насквозь. Дурацкая выходка для кого угодно. Как бы то ни было, после нескольких недель страшных мучений Дэйв Уолш умер.
— Индеец не знал, что делать с телом. Обыкновенно он похоронил бы его, и дело с концом. Но он знал, что Дэйв Уолш был большой человек, стоивший кучу денег, хай-ю скукум вождь. К тому же он видел, как тела других хай-ю скукумов возят по краю, словно они чего-то стоят. Поэтому он решил отвезти тело Дэйва на Сороковую Милю, где у Дэйва была главная стоянка. Вы знаете, что в этом краю под самыми корнями травы лежит лёд, — так вот, индеец закопал Дэйва под фут земли, — короче говоря, положил Дэйва на лёд. Дэйв мог бы пролежать там тысячу лет и остаться всё тем же старым Дэйвом. Понимаете — всё равно что в леднике. Потом индеец приносит из хижины у озера Сюрприз продольную пилу и напиливает досок на ящик. Ещё, дожидаясь оттепели, он идёт на охоту и настреливает тысяч десять фунтов лосятины. Её он тоже держит на льду. Пришла оттепель. Тили вскрылась. Он построил плот, погрузил на него мясо, большой ящик с Дэйвом внутри и упряжку Дэйва, и они поплыли вниз по Тили.
— Плот застрял на завале из брёвен и простоял там два дня. Стояла палящая жара, и господин индеец чуть не потерял свою лосятину. Поэтому, добравшись до волока Тили, он рассчитал, что пароход доставит его на Сороковую Милю скорее, чем плот. Он перегрузил свой груз, и вот вам, пожалуйста: передний конец нижней палубы «Золотой ракеты», Золотая Зорька венчается, а Дэйв Уолш в своём большом ящике отбрасывает на неё тень. И ещё одно я совсем забыл. Неудивительно, что лайка, поднявшаяся на борт у волока Тили, показалась мне знакомой. Это был Пи-лат, вожак и любимец Дэйва Уолша, — и страшный драчун к тому же. Он лежал рядом с ящиком.
— Золотая Зорька увидела меня, подозвала, пожала мне руку и познакомила с графом. Она была прекрасна. Я был так же без ума от неё, как всегда. Она улыбнулась мне прямо в глаза и сказала, что я должен расписаться как один из свидетелей. И отказать ей было невозможно. Она всегда была ребёнком — жестоким, как жестоки дети. А ещё она сказала мне, что у неё две единственные бутылки шампанского в Доусоне — или, вернее, бывшие в Доусоне накануне вечером; и не успел я опомниться, как оказалось, что мне предстоит пить за её и графа здоровье. Все столпились вокруг; капитан парохода был очень на виду — наверное, пытался примазаться к вину. Забавная была свадьба. На верхней палубе собрались больничные калеки, стоявшие кто одной, а кто и обеими ногами в могиле, и смотрели вниз. Индейцы тоже набились в круг — здоровенные мужчины, и их жёны, и ребятишки, не говоря уже о двадцати пяти рычащих волчьих собаках. Миссионер поставил их обоих рядом и начал обряд. И как раз тут началась собачья драка — высоко, на куче груза: Пи-лат, лежавший возле большого ящика, и белая зверюга, принадлежавшая одному из индейцев. Драка вовсе не была бурной. Звери просто рычали друг на друга издали — переругивались на расстоянии, понимаете, мол, «только тронь» да «а вот и трону». Шум был довольно досадный, но голос миссионера всё же был слышен.
— Добраться до этих двух собак было не так-то просто, разве что с другой стороны кучи. Но на той стороне никого не было — все смотрели на обряд, понимаете. Даже тогда всё могло бы обойтись, если бы капитан не швырнул в собак палкой. Это всё и решило. Как я говорю, если бы капитан не швырнул эту палку, ничего, может быть, и не случилось бы.
— Миссионер как раз дошёл до того места, где говорится: «в болезни и в здравии» и «пока смерть не разлучит вас». И тут капитан швырнул палку. Я видел всё. Она угодила в Пи-лата, и в тот же миг белый зверь на него прыгнул. Палка всё и вызвала. Их тела ударились о ящик, и он начал съезжать, кренясь нижним концом вниз. Это был длинный продолговатый ящик, и он медленно съезжал, пока не встал отвесно, и тогда полетел вниз. Зрители на той стороне круга успели отскочить. Золотая Зорька и граф, на противоположной стороне круга, стояли лицом к ящику; миссионер стоял к нему спиной. Ящик, должно быть, пролетел футов десять отвесно вниз и ударился торцом.
— Так вот, имейте в виду, никто из нас не знал, что Дэйв Уолш умер. Мы думали, он на «Глендейле», плывёт в Доусон. Миссионер отодвинулся в сторону, и поэтому, когда ящик ударился, Золотая Зорька оказалась прямо перед ним. Это было как в пьесе. Лучше нельзя было и задумать. Ящик ударился торцом, и как раз тем, каким нужно; вся передняя стенка ящика отлетела; и оттуда вынесся Дэйв Уолш, стоймя, наполовину завёрнутый в одеяло, его жёлтые волосы развевались и ярко блестели на солнце. Прямо из ящика, стоймя, он надвинулся на Золотую Зорьку. Она не знала, что он умер, но после двух дней на завале из брёвен не было никакого сомнения, что он и впрямь восстаёт из мёртвых, чтобы взять её. Может быть, так она и подумала. Как бы то ни было, это зрелище её сковало. Она не могла пошевельнуться. Она как-то сникла и смотрела, как Дэйв Уолш надвигается на неё! И он её настиг. Казалось почти, будто он обхватил её руками, но так это было или нет, они вместе рухнули на палубу. Нам пришлось оттащить тело Дэйва Уолша, прежде чем мы смогли до неё добраться. Она была в обмороке, но было бы лучше, если бы она никогда из этого обморока не выходила; потому что, когда она очнулась, она стала кричать так, как кричат безумные. Она кричала часами, пока не обессилела. О да, она поправилась. Вы видели её вчера вечером и знаете, насколько она поправилась. Буйной она не стала, это правда, но живёт во мраке. Она думает, что ждёт Дэйва Уолша, и поэтому ждёт в хижине, которую он для неё построил. Она больше не непостоянна. Вот уже девять лет она верна Дэйву Уолшу, и, судя по всему, будет верна ему до конца.
Лон Мак-Фейн откинул край одеял и приготовился залезть под них.
— Мы каждый год завозим ей провизию, — прибавил он, — и вообще присматриваем за ней. Но вчера она впервые меня узнала.
— Кто это «мы»? — спросил я.
— А, — был ответ, — граф, старый Виктор Шове и я. Знаете, мне кажется, по-настоящему жалеть надо графа. Дэйв Уолш так и не узнал, что она ему изменила. А она не страдает. Её мрак милосерден к ней.
Я с минуту молча лежал под одеялами.
— А граф всё ещё в этом краю? — спросил я.
Но послышалось тихое мерное дыхание, и я понял, что Лон Мак-Фейн спит.