Я теперь невысокого мнения о Стивене Маккэе, хотя когда-то готов был за него поручиться. Знаю, что в те дни я любил его больше, чем родного брата. Если я когда-нибудь снова встречу Стивена Маккэя, я не отвечаю за свои поступки. Не понимаю, как мог человек, с которым я делил еду и одеяло, с которым вместе гнал собак через Чилкутский перевал, оказаться таким. Я всегда считал Стива честным малым, добрым товарищем, без капли мстительности или злобы в характере. Никогда больше не поверю своему суждению о людях. Да ведь я выхаживал этого человека, когда он болел тифом; мы вместе голодали в верховьях Стюарта; и он спас мне жизнь на Литл-Салмоне. А теперь, после всех лет, что мы провели вместе, я могу сказать о Стивене Маккэе только одно: это самый подлый человек, какого я знал.
Мы отправились на Клондайк с осенней волной девяносто седьмого года и отправились слишком поздно, чтобы успеть перебраться через Чилкутский перевал до ледостава. Часть пути мы несли снаряжение на спине, а когда пошёл снег, пришлось покупать собак, чтобы дотащить его остаток пути на нартах. Так у нас и появился этот Пятнистый. Собаки были в цене, и мы отдали за него сто десять долларов. С виду он того стоил. Я говорю «с виду», потому что он был одним из самых видных псов, каких я встречал. Весил он шестьдесят фунтов, и сложен был по всем статьям как хорошая упряжная собака. Какой он породы, мы так и не разобрали. Он не был ни лайкой, ни маламутом, ни гудзонбайской собакой; он был похож на них всех и ни на одну из них; а вдобавок в нём была ещё и кровь собаки белого человека, потому что на одном боку, посреди смешанной жёлто-буро-рыже-грязно-белой масти, которая была у него основной, красовалось угольно-чёрное пятно величиной с ведро. Потому мы и назвали его Пятнистым.
Красив он был, что и говорить. Когда он был в теле, мускулы так и выпирали у него буграми по всему телу. Он был самым сильным на вид зверем, какого я видел на Аляске, и самым умным на вид. Окинешь его взглядом — и подумаешь, что он перетянет трёх собак своего веса. Может, и перетянул бы, но я этого ни разу не видел. Его ум работал в другую сторону. Воровать и добывать себе пропитание он умел в совершенстве; у него было прямо-таки жуткое чутьё, подсказывавшее, когда предстоит работа, чтобы вовремя улизнуть; а уж по части того, чтобы потеряться и не остаться потерянным, он был просто вдохновенным мастером. Но когда доходило до работы, весь этот ум вытекал из него капля по капле, и оставался только сгусток трясущегося, бестолкового студня — сердце кровью обливалось, глядя на это.
Бывает, я думаю, что это была вовсе не тупость. Может быть, как и некоторые знакомые мне люди, он был слишком умён, чтобы работать. Я не удивлюсь, если он со своим умом обвёл нас вокруг пальца. Может, он всё рассчитал и решил, что порка время от времени и никакой работы — куда лучше, чем работа всё время и никакой порки. Ума у него на такой расчёт хватало. Говорю вам, я сидел и смотрел этому псу в глаза, пока по спине у меня не начинали бегать мурашки, а мозг в костях не начинал бродить, как дрожжи, — столько ума светилось в этих глазах. Не могу выразить, что это был за ум. Тут слова бессильны. Я его видел, вот и всё. Временами смотреть ему в глаза было всё равно что заглядывать в человеческую душу; и то, что я там видел, пугало меня и наводило на всякие мысли о переселении душ и прочем. Говорю вам, я чувствовал в глазах этого зверя что-то большое; в них было какое-то послание, но сам я был недостаточно велик, чтобы его уловить. Что бы это ни было (знаю, я выставляю себя дураком), — что бы это ни было, оно ставило меня в тупик. Не могу даже намекнуть, что я видел в глазах этого зверя; это был не свет и не цвет; это было что-то, что двигалось где-то в глубине, когда сами глаза оставались неподвижны. Да, пожалуй, я и не видел, как оно движется; я только чувствовал, что оно движется. Это было выражение — вот что это было, — и у меня оставалось от него впечатление. Нет, это было не просто выражение, это было нечто большее. Не знаю, что это было, но оно всё равно рождало во мне чувство родства. О нет, не сентиментального родства. Это было, скорее, родство равных. Эти глаза никогда не молили, как глаза оленя. Они бросали вызов. Нет, это был не вызов. Это было просто спокойное сознание равенства. И не думаю, что он делал это нарочно. По-моему, сам он этого не сознавал. Оно было там, потому что было, и не могло не светиться наружу. Нет, я не то хотел сказать — «светиться». Оно не светилось; оно двигалось. Знаю, что несу чепуху, но если бы вы смотрели в глаза этому животному так, как смотрел я, вы бы поняли. На Стива это действовало так же, как на меня. Да что там, однажды я попытался убить этого Пятнистого — толку от него не было никакого; и у меня ничего не вышло. Я повёл его в кусты, и он шёл медленно и неохотно. Он знал, что происходит. Я остановился в подходящем месте, наступил ногой на верёвку и вытащил свой большой кольт. А пёс сел и посмотрел на меня. Говорю вам, он не молил. Он просто смотрел. И я видел, как в этих его глазах движутся всякие непостижимые вещи — да, движутся. На самом деле я не видел, как они движутся; мне казалось, что вижу, потому что, как я уже говорил, я, наверное, только чувствовал их. И скажу вам прямо: это было выше моих сил. Это было всё равно что убить человека, сознающего, храброго человека, который спокойно смотрит в дуло вашего револьвера, словно говоря: «Кто тут боится?»
К тому же послание казалось таким близким, что, вместо того чтобы поскорее спустить курок, я остановился посмотреть, не удастся ли мне его уловить. Вот оно, прямо передо мной, мерцает в этих его глазах. А потом стало слишком поздно. Мне стало страшно. Меня всего трясло, а под ложечкой забилось нервное трепыхание, от которого меня мутило, как от морской болезни. Я просто сел и смотрел на пса, а пёс смотрел на меня, пока мне не показалось, что я схожу с ума. Хотите знать, что я сделал? Я бросил револьвер и побежал обратно в лагерь, и в сердце у меня был страх Божий. Стив посмеялся надо мной. Но я заметил, что через неделю Стив сам повёл Пятнистого в лес с той же целью, и что Стив вернулся один, а немного погодя приплёлся обратно и Пятнистый.
Как бы то ни было, Пятнистый работать не желал. Мы заплатили за него сто десять долларов со дна нашего мешка, а он не желал работать. Он даже постромок не натягивал. Когда мы в первый раз запрягли его, Стив прикрикнул на него, и он вроде как задрожал, только и всего. Ни унции на постромки. Он просто стоял и трясся, как студень. Стив тронул его кнутом. Он взвизгнул, но ни унции. Стив тронул его снова, чуть посильнее, и он завыл — настоящим протяжным волчьим воем. Тут Стив рассердился и вытянул его раз шесть, и я прибежал из палатки.
Я сказал Стиву, что он жесток с животным, и мы повздорили — в первый раз за всё время. Он швырнул кнут в снег и в сердцах ушёл. Я поднял кнут и взялся за дело. Этот Пятнистый дрожал, трясся и пресмыкался ещё прежде, чем я замахнулся, а при первом же ударе завыл, как погибшая душа. Потом он лёг в снег. Я погнал остальных собак, и они поволокли его за собой, а я охаживал его кнутом. Он перевернулся на спину и поехал, подпрыгивая, болтая в воздухе всеми четырьмя лапами и воя так, будто его пропускали через колбасную машину. Стив вернулся и посмеялся надо мной, и я извинился за свои слова.
Никакой работы из этого Пятнистого выжать было нельзя; а в возмещение он был самым прожорливым обжорой среди собак, каких я видел. Вдобавок он был самым ловким вором. Перехитрить его было невозможно. Не раз мы завтракали без бекона, потому что Пятнистый побывал там первым. И это из-за него мы чуть не умерли с голоду на Стюарте. Он придумал, как забраться в наш склад с мясом, а чего не съел он сам, то доели остальные собаки. Но он был беспристрастен. Он крал у всех. Это был беспокойный пёс, вечно занятый: всё что-то вынюхивал или куда-то бежал. И не было в пяти милях вокруг такого лагеря, на который бы он не совершил набега. Хуже всего было то, что за его стол всякий раз взыскивали с нас, что было справедливо, ибо таков закон края; но нам приходилось туго, особенно в ту первую зиму на Чилкуте, когда мы сидели без гроша и платили за целые окорока и бока бекона, которых и не пробовали. И драться он умел, этот Пятнистый. Он умел всё, кроме работы. Он ни разу не потянул и фунта, но был хозяином всей упряжки. Посмотреть, как он держал этих собак в струнке, — это была целая наука. Он их тиранил, и всегда хоть на одной из них были свежие следы его клыков. Но он был не просто задира. Он не боялся ничего, что ходит на четырёх ногах; и я видел, как он один-одинёшенек врывался в чужую упряжку безо всякого повода и расправлялся со всей компанией. Я говорил, что он умел есть? Однажды я застал его за тем, что он ел кнут. Честное слово. Он начал с ремня, и когда я его застал, он уже добрался до рукоятки и продолжал жевать.
Но с виду он был хорош. В конце первой недели мы продали его конной полиции за семьдесят пять долларов. У них были опытные погонщики, и мы знали, что к тому времени, как он пробежит шестьсот миль до Доусона, он станет хорошей упряжной собакой. Я говорю «мы знали», потому что мы тогда только начинали знакомиться с этим Пятнистым. Немного позже мы уже не были настолько самонадеянны, чтобы что-нибудь о нём знать. Через неделю мы проснулись утром от самой отчаянной собачьей драки, какую мы когда-либо слышали. Это вернулся Пятнистый и наводил порядок в упряжке. Завтрак у нас, скажу я вам, прошёл довольно уныло; но через два часа мы повеселели, когда продали его казённому курьеру, который вёз в Доусон правительственные депеши. Этому Пятнистому понадобилось всего три дня, чтобы вернуться, и, как обычно, своё возвращение он отпраздновал большой потасовкой.
Когда наше собственное снаряжение было переправлено через перевал, мы всю зиму и весну перевозили чужие грузы и сколотили изрядный капитал. Кроме того, мы заработали и на Пятнистом. Если мы продали его один раз, то продали двадцать. Он всегда возвращался, а денег назад никто не требовал. Нам эти деньги были не нужны. Мы бы щедро заплатили тому, кто избавил бы нас от него навсегда. Нам надо было от него избавиться, а отдать его даром мы не могли, потому что это показалось бы подозрительным. Но он был такой видный пёс, что продать его нам никогда не стоило труда. «Необъезженный», — говорили мы, и за него платили любую цену. Мы продавали его и за двадцать пять долларов, а однажды получили за него сто пятьдесят. Тот самый покупатель вернул его собственноручно, отказался взять свои деньги назад, и то, как он нас ругал, было просто ужасно. Он сказал, что за такую цену дёшево отделался, зато высказал нам, что о нас думает; и мы чувствовали, что он так прав, что ни слова не сказали в ответ. Но и по сей день я так и не вернул себе того уважения к самому себе, которое было у меня до разговора с этим человеком.
Когда озёра и река очистились ото льда, мы погрузили снаряжение в лодку на озере Беннетт и отправились в Доусон. Упряжка у нас была хорошая, и собак мы, конечно, усадили поверх груза. Пятнистый был с нами — потерять его было невозможно; и в первый же день он раз двенадцать сталкивал за борт то одну, то другую собаку, затевая с ними драку. Места было мало, а он не любил тесноты.
— Этому псу нужен простор, — сказал Стив на второй день. — Давай высадим его на берег.
Так мы и сделали: у Карибу-Кроссинг подвели лодку к берегу, чтобы он выпрыгнул. Две другие собаки, хорошие собаки, побежали за ним, и мы потеряли целых два дня, разыскивая их. Этих двух собак мы больше так и не увидели; но покой и облегчение, которыми мы наслаждались, заставили нас решить, как тот человек, что отказался от своих ста пятидесяти долларов, что дёшево отделались. Впервые за много месяцев мы со Стивом смеялись, свистели и пели. Мы были счастливы, как дети. Чёрные дни кончились. Кошмар рассеялся. Пятнистого больше не было.
Три недели спустя мы со Стивом как-то утром стояли на берегу реки в Доусоне. Как раз подходила маленькая лодка с озера Беннетт. Я увидел, как Стив вздрогнул, и услышал, как он сказал кое-что не слишком приличное, и сказал вовсе не шёпотом. Тогда я посмотрел; и там, на носу лодки, навострив уши, сидел Пятнистый. Мы со Стивом тут же улизнули, как побитые дворняги, как трусы, как беглецы от правосудия. Именно последнее и подумал лейтенант полиции, увидев, как мы улепётываем. Он решил, что в лодке плывут блюстители закона, которые за нами гонятся. Он не стал дожидаться, пока всё выяснится, а не спускал с нас глаз и в салуне «М. и М.» загнал нас в угол. Ну и повеселились же мы, объясняясь с ним, потому что наотрез отказывались вернуться к лодке и встретиться с Пятнистым; и в конце концов он оставил нас под охраной другого полицейского, а сам пошёл к лодке. Отделавшись от него, мы направились к нашей хижине, а когда пришли, на крыльце сидел этот Пятнистый и поджидал нас. Ну откуда он знал, что мы там живём? В Доусоне в то лето было сорок тысяч человек, — как же он отыскал нашу хижину среди всех хижин? И вообще, откуда он знал, что мы в Доусоне? Решайте сами. Но не забывайте, что я говорил о его уме и о том бессмертном нечто, которое я видел мерцающим в его глазах.
Избавиться от него теперь было уже невозможно. В Доусоне было слишком много людей, которые покупали его на Чилкуте, и история разошлась. Раз шесть мы сажали его на пароходы, идущие вниз по Юкону; но он просто сходил на берег на первой же пристани и трусил обратно вверх по берегу. Продать его мы не могли, убить его мы не могли (и Стив, и я пробовали), и никто другой тоже не мог его убить. Он был заговорённый. Я видел, как он падал в собачьей драке на главной улице, а сверху на нём было пятьдесят собак, и когда их растаскивали, он появлялся на всех четырёх ногах, целёхонький, а две собаки из тех, что были на нём, лежали мёртвые.
Я видел, как он стащил из склада майора Динвидди кусок лосятины, такой тяжёлый, что он едва успевал держаться на прыжок впереди индианки-кухарки миссис Динвидди, которая гналась за ним с топором. Когда индианка отстала и он пошёл в гору, сам майор Динвидди вышел из дому и принялся палить из своего винчестера по окрестностям. Он дважды расстрелял весь магазин и ни разу не задел этого Пятнистого. Тут подошёл полицейский и арестовал майора за стрельбу в черте города. Майор Динвидди уплатил штраф, а мы со Стивом заплатили ему за лосятину по доллару за фунт, вместе с костями. Столько он сам за неё заплатил. Мясо в тот год было дорогое.
Я рассказываю только то, что видел своими глазами. А теперь расскажу вам ещё кое-что. Я видел, как этот Пятнистый провалился в прорубь. Лёд был толщиной в три с половиной фута, и течение затянуло его под лёд, как соломинку. В трёхстах ярдах ниже была большая прорубь, из которой брала воду больница. Пятнистый выкарабкался из больничной проруби, слизал с себя воду, выгрыз лёд, намёрзший между пальцами, вбежал рысцой на берег и задал трёпку большому ньюфаундленду, принадлежавшему золотому комиссару.
Осенью девяносто восьмого года мы со Стивом по последней воде поднимались на шестах вверх по Юкону, к реке Стюарт. Собак мы взяли с собой, всех, кроме Пятнистого. Мы решили, что кормили его достаточно. Он обошёлся нам дороже — временем, хлопотами, деньгами и харчами, — чем мы выручили, продавая его на Чилкуте, особенно харчами. Так что мы со Стивом привязали его в хижине и тронулись в путь. На ночь мы остановились в устье Индиан-Ривер и вовсю потешались над тем, как от него отделались. Стив был большой шутник, и я как раз сидел в одеялах и хохотал, когда на лагерь налетел ураган. То, как этот Пятнистый ворвался к собакам и показал им, где раки зимуют, было просто жутко. Ну как он освободился? Решайте сами. У меня нет никакой теории. А как он переправился через реку Клондайк? Это ещё одна загадка. И вообще, откуда он знал, что мы пошли вверх по Юкону? Мы ведь шли по воде, и он не мог учуять наших следов. Мы со Стивом стали суеверны насчёт этого пса. Он и на нервы нам действовал; и, между нами говоря, мы его чуточку побаивались.
Ледостав застал нас в устье Хендерсон-Крика, и мы сбыли Пятнистого за два мешка муки одной партии, которая шла вверх по Уайт-Ривер искать медь. Так вот, вся эта партия пропала без вести. Ни следа, ни клочка шерсти, ни волоска — ни от людей, ни от собак, ни от нарт, ни от чего бы то ни было — так и не нашли. Они бесследно исчезли. Это стало одной из загадок края. Мы со Стивом упорно пробивались вверх по Стюарту, и через шесть недель этот Пятнистый приполз к нам в лагерь. Это был ходячий скелет, он едва волочил ноги; но он добрался. И вот что я хочу знать: кто сказал ему, что мы на Стюарте? Мы могли пойти в тысячу других мест. Откуда он знал? Скажите мне, и я скажу вам.
Потерять его было невозможно. На Мейо он затеял драку с индейской собакой. Индеец, хозяин собаки, замахнулся на Пятнистого топором, промахнулся и убил собственную собаку. Вот говорят о колдовстве и о том, как отводят пули, — а я, например, считаю, что отвести топор, когда за его другой конец держится здоровенный индеец, куда как труднее. А я видел это своими глазами. Не хотел же этот индеец убивать собственную собаку. Попробуйте меня переубедить.
Я рассказывал вам, как Пятнистый забрался в наш склад с мясом. Это нас чуть не погубило. Убить больше было некого, а жить нам было нечем, кроме мяса. Лоси ушли на несколько сот миль, и индейцы вместе с ними. Вот мы и застряли. Весна была на носу, и надо было ждать, пока вскроется река. Мы порядком отощали, прежде чем решили съесть собак, и решили начать с Пятнистого. Знаете, что сделал этот пёс? Улизнул. Ну откуда он знал, что мы решили его съесть? Мы ночи напролёт подстерегали его, но он так и не вернулся, и мы съели других собак. Мы съели всю упряжку.
А теперь продолжение. Вы знаете, что такое, когда вскрывается большая река и уходят несколько миллиардов тонн льда, громоздясь, крутясь и перемалывая друг друга. В самый разгар, когда Стюарт тронулся с грохотом и рёвом, мы увидели Пятнистого посреди реки. Он попался, когда пытался перебраться где-то выше по течению. Мы со Стивом вопили, кричали, бегали взад и вперёд по берегу и подбрасывали шапки в воздух. Время от времени мы останавливались и обнимали друг друга — так мы разбушевались, — потому что видели, что Пятнистому пришёл конец. У него не было ни одного шанса из миллиона. У него вообще не было никакого шанса. После ледохода мы сели в каноэ и спустились до Юкона, а по Юкону до Доусона, задержавшись на неделю подкормиться в хижинах в устье Хендерсон-Крика. И когда мы причаливали к берегу в Доусоне, там сидел этот Пятнистый и поджидал нас: уши торчком, хвост виляет, пасть улыбается — сердечно приветствует нас. Ну как он выбрался из этого льда? Откуда он знал, что мы прибудем в Доусон, — да ещё в тот самый час и ту самую минуту, — чтобы выйти на берег и ждать нас?
Чем больше я думаю об этом Пятнистом, тем больше убеждаюсь, что есть на свете вещи, которые выходят за пределы науки. Никакими научными доводами Пятнистого не объяснишь. Это, наверное, психические явления, или мистика, или что-нибудь в этом роде, да ещё с изрядной долей теософии. Клондайк — хороший край. Я, может, и до сих пор был бы там и стал бы миллионером, если бы не Пятнистый. Он действовал мне на нервы. В общей сложности я терпел его два года, а потом, видно, силы мои иссякли. Летом девяносто девятого года я уехал. Стиву я ничего не сказал. Я просто улизнул. Но я всё устроил как следует. Я написал Стиву записку и вложил в неё пакетик крысиного яда, объяснив, что с ним делать. Этот Пятнистый довёл меня до того, что от меня остались кожа да кости, и я был так издёрган, что вздрагивал и оглядывался, когда на расстоянии оклика не было ни души. Но удивительно, как я поправился, когда от него избавился. Ещё до прибытия в Сан-Франциско я прибавил двадцать фунтов, а к тому времени, как переправился на пароме в Окленд, стал совсем прежним, так что даже жена напрасно искала во мне какую-нибудь перемену.
Стив написал мне однажды, и письмо его показалось мне раздражённым. Он принял близко к сердцу, что я оставил его с Пятнистым. Кроме того, он сообщал, что применил крысиный яд, как было указано, и что ничего не вышло. Прошёл год. Я вернулся в свою контору и процветал во всех отношениях — даже начал немного полнеть. И тут приехал Стив. Он ко мне не зашёл. Я прочёл его имя в списке пассажиров парохода и удивился почему. Но удивлялся я недолго. Однажды утром я встал и увидел, что этот Пятнистый привязан цепью к столбу у калитки и не подпускает молочника. В то же самое утро, как я узнал, Стив уехал на север, в Сиэтл. Больше я не полнел. Жена заставила меня купить ему ошейник и жетон, и не прошло и часа, как он выразил ей свою благодарность, задушив её любимую персидскую кошку. От этого Пятнистого не избавишься. Он будет со мной, пока я не умру, потому что сам он никогда не умрёт. С тех пор как он появился, аппетит у меня неважный, и жена говорит, что я осунулся. Вчера ночью этот Пятнистый забрался в курятник мистера Харви (Харви — мой сосед) и передушил девятнадцать его породистых кур. Придётся мне за них платить. Соседи с другой стороны поссорились с моей женой и съехали. Причиной был Пятнистый. Вот почему я разочаровался в Стивене Маккэе. Я и не подозревал, что он такой подлый человек.