Правда! — я нервный — очень, очень, ужасно нервный, я был таким и остаюсь; но почему вы говорите, что я сумасшедший? Болезнь обострила мои чувства — не разрушила — не притупила их. Острее всех был слух. Я слышал всё на небе и на земле. Я слышал многое в аду. Какой же я после этого сумасшедший? Слушайте! и заметьте, как здраво — как спокойно я могу рассказать вам всю историю.
Невозможно сказать, как эта мысль впервые пришла мне в голову; но, однажды родившись, она преследовала меня день и ночь. Цели не было никакой. Страсти не было никакой. Я любил старика. Он никогда не причинил мне зла. Он никогда меня не оскорбил. Его золото мне было не нужно. Я думаю, это был его глаз! да, именно он! У него был глаз стервятника — бледно-голубой глаз, затянутый плёнкой. Всякий раз, как этот глаз останавливался на мне, у меня стыла кровь; и вот постепенно — очень медленно — я решился лишить старика жизни и тем навсегда избавиться от этого глаза.
Так вот в чём дело. Вы считаете меня сумасшедшим. Сумасшедшие ничего не смыслят. А видели бы вы меня. Видели бы вы, как мудро я действовал — с какой осторожностью — с какой предусмотрительностью — с каким притворством я принялся за дело! Никогда я не был так ласков со стариком, как всю ту неделю, что предшествовала убийству. И каждую ночь, около полуночи, я поворачивал щеколду его двери и открывал её — о, так тихо! А потом, приоткрыв её настолько, чтобы просунуть голову, я вставлял в щель глухой фонарь, закрытый, совсем закрытый, чтобы наружу не пробивалось ни лучика, а потом просовывал голову. О, вы бы посмеялись, если бы видели, как хитро я её просовывал! Я двигал её медленно — очень, очень медленно, чтобы не потревожить сон старика. У меня уходил целый час на то, чтобы просунуть в щель всю голову настолько, чтобы видеть его, лежащего в постели. Ха! — разве сумасшедший был бы так мудр? А потом, когда голова моя была уже вся в комнате, я осторожно приоткрывал фонарь — о, так осторожно — осторожно (потому что петли скрипели) — приоткрывал ровно настолько, чтобы один тонкий луч упал на глаз стервятника. И так я делал семь долгих ночей — каждую ночь ровно в полночь, — но глаз всегда был закрыт; а значит, сделать дело было невозможно, потому что досаждал мне не старик, а его Дурной Глаз. А каждое утро, едва рассветало, я смело входил к нему в спальню, смело заговаривал с ним, сердечно называл его по имени и спрашивал, как он провёл ночь. Так что, видите, надо было быть очень уж проницательным стариком, чтобы заподозрить, что каждую ночь, ровно в двенадцать, я заглядываю к нему, пока он спит.
На восьмую ночь я открывал дверь ещё осторожнее обычного. Минутная стрелка часов движется быстрее, чем двигалась моя рука. Никогда прежде, до той ночи, я не ощущал всей меры своих сил — своей проницательности. Я едва мог сдержать чувство торжества. Подумать только: вот я, открываю дверь, понемногу, а ему и во сне не снятся мои тайные дела и мысли. Я даже хихикнул при этой мысли; и, может быть, он меня услышал, потому что вдруг шевельнулся в постели, словно вздрогнув. Вы, может быть, думаете, что я отпрянул, — но нет. В комнате у него было черно, как в смоле, от густой темноты (ставни были плотно закрыты из страха перед грабителями), и поэтому я знал, что он не может видеть, как открывается дверь, и продолжал толкать её — ровно, ровно.
Голова моя была уже внутри, и я собирался открыть фонарь, как вдруг большой палец соскользнул с жестяной задвижки, и старик подскочил в постели с криком: «Кто там?»
Я стоял совсем неподвижно и молчал. Целый час я не шевельнул ни единым мускулом, и всё это время не слышал, чтобы он лёг. Он всё сидел в постели и прислушивался — точно так же, как я, ночь за ночью, прислушивался к жукам-точильщикам в стене, что тикают, как часы смерти.
Вскоре я услышал слабый стон и понял, что это стон смертельного ужаса. Это был не стон боли или горя — о нет! — это был тот тихий, сдавленный звук, что поднимается со дна души, переполненной страхом. Я хорошо знал этот звук. Много ночей, ровно в полночь, когда весь мир спал, он поднимался из моей собственной груди, своим жутким эхом углубляя терзавшие меня ужасы. Говорю вам, я хорошо его знал. Я знал, что чувствует старик, и жалел его, хотя в душе посмеивался. Я знал, что он не спит с тех пор, как раздался первый слабый шорох, когда он повернулся в постели. С тех пор страх его всё рос. Он пытался убедить себя, что страх беспричинен, но не мог. Он говорил себе: «Это всего лишь ветер в трубе — это просто мышь пробежала по полу» или «Это всего только сверчок разок прострекотал». Да, он пытался утешить себя этими догадками, но всё напрасно. Всё напрасно, потому что Смерть, приближаясь к нему, шла, отбрасывая перед собой чёрную тень, и окутала ею жертву. И это скорбное влияние незримой тени заставляло его чувствовать — хотя он ничего не видел и не слышал, — чувствовать присутствие моей головы в комнате.
Прождав долго, очень терпеливо, и так и не услышав, чтобы он лёг, я решил приоткрыть в фонаре щёлочку — маленькую, совсем-совсем маленькую. И я приоткрыл её — вы не можете себе представить, как крадучись, крадучись, — пока наконец один тусклый луч, тонкий, как паутинка, не вырвался из щели и не упал прямо на глаз стервятника.
Глаз был открыт — широко, широко открыт, — и, глядя на него, я пришёл в ярость. Я видел его совершенно отчётливо — весь тускло-голубой, с отвратительной пеленой, от которой стыл самый мозг в моих костях; но больше я ничего не видел ни в лице старика, ни в его фигуре, потому что направил луч словно по наитию — точно на это проклятое место.
А разве не говорил я вам, что то, что вы принимаете за безумие, — лишь чрезмерная острота чувств? — так вот, говорю я, до моих ушей донёсся тихий, глухой, частый звук, какой издают часы, завёрнутые в вату. Этот звук я тоже хорошо знал. Это билось сердце старика. Оно разжигало мою ярость, как бой барабана распаляет храбрость солдата.
Но и тут я сдержался и не двигался. Я едва дышал. Я держал фонарь неподвижно. Я испытывал, как ровно смогу удержать луч на глазу. А тем временем адская дробь сердца становилась всё сильнее. С каждым мгновением она становилась всё чаще и чаще, всё громче и громче. Ужас старика, должно быть, был безмерен! Оно становилось громче, говорю я, громче с каждой минутой! — вы хорошо меня понимаете? Я говорил вам, что я нервный: так оно и есть. И вот, в мёртвый час ночи, среди жуткой тишины этого старого дома, такой странный звук довёл меня до неудержимого ужаса. И всё же ещё несколько минут я сдерживался и стоял неподвижно. Но биение становилось громче, громче! Я думал, что сердце вот-вот разорвётся. И тут меня охватила новая тревога: звук услышит сосед! Час старика пробил! С громким воплем я распахнул фонарь и прыгнул в комнату. Он вскрикнул один раз — только один. В одно мгновение я стащил его на пол и опрокинул на него тяжёлую кровать. Потом весело улыбнулся, видя, что дело так далеко продвинулось. Но ещё много минут сердце продолжало биться приглушённым звуком. Это, однако, меня не беспокоило: сквозь стену его не услышат. Наконец оно умолкло. Старик был мёртв. Я отодвинул кровать и осмотрел тело. Да, он был мёртв, мёртв, как камень. Я положил руку ему на сердце и держал её там много минут. Пульса не было. Он был мёртв, как камень. Его глаз больше не будет меня мучить.
Если вы всё ещё считаете меня сумасшедшим, вы перестанете так думать, когда я опишу, какие мудрые меры предосторожности я принял, чтобы спрятать тело. Ночь шла на убыль, и я работал торопливо, но в тишине. Прежде всего я расчленил труп. Я отрезал голову, руки и ноги.
Потом я снял три доски с пола спальни и уложил всё между балками. Потом положил доски на место так ловко, так хитро, что ни один человеческий глаз — даже его — не мог бы заметить ничего неладного. Смывать ничего не пришлось — ни единого пятна — ни капли крови. Я был для этого слишком осмотрителен. Всё собрала лохань — ха! ха!
Когда я покончил с этими трудами, было четыре часа — всё ещё темно, как в полночь. Едва колокол пробил этот час, как в дверь с улицы постучали. Я пошёл открывать с лёгким сердцем — ибо чего мне теперь было бояться? Вошли трое мужчин и с безупречной учтивостью представились полицейскими. Ночью сосед слышал крик; возникло подозрение, что совершено злодеяние; в полицию поступило заявление, и их (полицейских) послали обыскать дом.
Я улыбнулся — ибо чего мне было бояться? Я приветствовал этих джентльменов. Крик, сказал я, был мой — я кричал во сне. Старик, упомянул я, уехал за город. Я провёл посетителей по всему дому. Я просил их искать — искать хорошенько. Наконец я привёл их в его спальню. Я показал им его сокровища, в целости, нетронутые. В порыве уверенности я принёс в комнату стулья и предложил им отдохнуть здесь от трудов, а сам, в дикой дерзости своего полного торжества, поставил свой стул на то самое место, под которым покоилось тело жертвы.
Полицейские были удовлетворены. Моё поведение их убедило. Мне было необычайно легко. Они сидели и, пока я весело отвечал, болтали о знакомых делах. Но вскоре я почувствовал, что бледнею, и захотел, чтобы они ушли. У меня болела голова, и мне чудился звон в ушах; а они всё сидели и всё болтали. Звон стал отчётливее: он не прекращался и становился всё отчётливее. Я говорил всё свободнее, чтобы избавиться от этого ощущения; но звон не прекращался и обретал определённость, — пока наконец я не понял, что звук этот вовсе не в моих ушах.
Без сомнения, я теперь сильно побледнел; но говорил всё бойчее и всё громче. А звук всё нарастал — и что мне было делать? Это был тихий, глухой, частый звук — очень похожий на тот, какой издают часы, завёрнутые в вату. Я задыхался — а полицейские его всё не слышали. Я говорил всё быстрее — всё горячее; но шум неуклонно нарастал. Я встал и спорил о пустяках, громким голосом и с яростными жестами; но шум неуклонно нарастал. Почему они не уходят? Я тяжёлыми шагами расхаживал по комнате взад и вперёд, словно доведённый до бешенства замечаниями этих людей, — но шум неуклонно нарастал. О Боже! что мне было делать? Я исходил пеной — я бесновался — я божился! Я раскачивал стул, на котором сидел, и скрежетал им по доскам, но шум перекрывал всё и непрестанно нарастал. Он становился громче — громче — громче! А те всё мило болтали и улыбались. Возможно ли, чтобы они не слышали? Всемогущий Боже! — нет, нет! Они слышали! — они подозревали! — они знали! — они издевались над моим ужасом! — так я думал тогда и так думаю теперь. Но всё было лучше этой муки! Всё было легче, чем эта насмешка! Я больше не мог выносить их лицемерных улыбок! Я чувствовал, что должен закричать или умереть! и вот — опять! — слушайте! громче! громче! громче! громче!
— Негодяи! — завопил я. — Довольно притворяться! Я признаюсь! — поднимите доски! — здесь, здесь! — это бьётся его отвратительное сердце!