На второе утро после Рождества я зашёл к моему другу Шерлоку Холмсу, чтобы поздравить его с праздниками. Он полулежал на диване в лиловом халате; справа, под рукой, стояла подставка с трубками, а рядом лежала кипа измятых утренних газет, видимо, только что прочитанных. Возле дивана стоял деревянный стул, и на углу его спинки висела очень потрёпанная и неприглядная жёсткая фетровая шляпа, изрядно поношенная и местами треснувшая. Лупа и пинцет, лежавшие на сиденье стула, наводили на мысль, что шляпу повесили так для осмотра.
— Вы заняты, — сказал я. — Может быть, я вам мешаю.
— Вовсе нет. Я рад, что есть друг, с которым можно обсудить мои выводы. Дело совершенно пустяковое, — он ткнул большим пальцем в сторону старой шляпы, — но в связи с ним есть кое-какие обстоятельства, не лишённые интереса и даже поучительности.
Я сел в его кресло и стал греть руки у потрескивающего огня, потому что ударил крепкий мороз и окна густо затянуло ледяными узорами. — Полагаю, — заметил я, — что, при всём своём невзрачном виде, эта вещь связана с какой-нибудь страшной историей: что это ключ, который поможет вам раскрыть какую-нибудь тайну и покарать какое-нибудь преступление.
— Нет, нет. Никакого преступления, — смеясь, сказал Шерлок Холмс. — Всего лишь один из тех прихотливых маленьких случаев, которые неизбежно происходят, когда четыре миллиона людей толкаются на пространстве в несколько квадратных миль. Среди действия и противодействия такого густого человеческого роя можно ждать любого сочетания событий, и возникает множество маленьких задач, которые бывают поразительны и причудливы, не будучи преступными. У нас уже был такой опыт.
— Настолько, — заметил я, — что из шести последних дел, которые я внёс в свои записи, три совершенно обошлись без всякого преступления с точки зрения закона.
— Именно. Вы имеете в виду мою попытку вернуть бумаги Ирен Адлер, необычный случай мисс Мэри Сазерленд и приключение человека с рассечённой губой. Так вот, я не сомневаюсь, что и это маленькое дело попадёт в тот же невинный разряд. Вы знаете Питерсона, рассыльного?
— Да.
— Этот трофей принадлежит ему.
— Это его шляпа.
— Нет, нет, он её нашёл. Хозяин её неизвестен. Прошу вас смотреть на неё не как на помятый котелок, а как на задачу для ума. И прежде всего — как она сюда попала. Она прибыла рождественским утром вместе с хорошим жирным гусем, который, не сомневаюсь, в эту самую минуту жарится у огня у Питерсона. Факты таковы. Около четырёх часов утра на Рождество Питерсон, который, как вы знаете, очень честный малый, возвращался с какой-то небольшой пирушки и шёл домой по Тоттенхэм-Корт-роуд. Впереди себя он увидел при свете газа высокого человека, который шёл слегка пошатываясь и нёс на плече белого гуся. Когда тот дошёл до угла Гудж-стрит, между этим незнакомцем и кучкой хулиганов вспыхнула ссора. Один из них сбил с человека шляпу, а тот поднял трость, чтобы защититься, и, замахнувшись ею над головой, разбил витрину лавки у себя за спиной. Питерсон бросился вперёд, чтобы защитить незнакомца от нападавших; но человек, перепуганный тем, что разбил окно, и видя, что к нему бежит кто-то в форме, похожий на должностное лицо, бросил гуся, пустился наутёк и исчез в лабиринте переулков позади Тоттенхэм-Корт-роуд. Хулиганы при появлении Питерсона тоже разбежались, так что поле битвы осталось за ним, а с ним и военная добыча в виде этой помятой шляпы и безупречнейшего рождественского гуся.
— Которых он, конечно, вернул хозяину?
— Дорогой мой, в этом-то и задача. Правда, на маленькой карточке, привязанной к левой лапке птицы, было напечатано «Для миссис Генри Бейкер», и правда также, что на подкладке этой шляпы можно разобрать инициалы «Г. Б.», но так как в нашем городе несколько тысяч Бейкеров и несколько сот Генри Бейкеров, вернуть потерянную вещь кому-нибудь из них не так-то просто.
— Что же сделал Питерсон?
— Рождественским утром он принёс и шляпу, и гуся ко мне, зная, что даже самые маленькие задачи меня интересуют. Гуся мы держали до сегодняшнего утра, когда появились признаки того, что, несмотря на лёгкий мороз, лучше бы его съесть без лишнего промедления. Поэтому нашедший унёс его, чтобы гусь исполнил своё конечное предназначение, а я по-прежнему храню шляпу неизвестного джентльмена, лишившегося рождественского обеда.
— Он не давал объявления?
— Нет.
— Тогда какая у вас может быть нить к тому, кто он такой?
— Только то, что мы можем вывести.
— Из его шляпы?
— Именно.
— Да вы шутите. Что можно извлечь из этого старого помятого фетра?
— Вот моя лупа. Вы знаете мои методы. Что вы сами можете сказать о личности человека, который носил эту вещь?
Я взял в руки потрёпанную шляпу и довольно уныло повертел её. Это была самая обыкновенная чёрная шляпа обычной круглой формы, жёсткая и сильно поношенная. Подкладка была из красного шёлка, но порядком выцвела. Имени мастера не было; но, как и сказал Холмс, сбоку были нацарапаны инициалы «Г. Б.». В полях была проделана дырочка для шнурка, придерживающего шляпу, но резинки не было. А в остальном она была потрескавшаяся, чрезвычайно пыльная и в нескольких местах запятнанная, хотя, похоже, выцветшие пятна пытались скрыть, замазав их чернилами.
— Я ничего не вижу, — сказал я, возвращая шляпу другу.
— Напротив, Уотсон, вы видите всё. Но вы не делаете выводов из того, что видите. Вы слишком робки в своих умозаключениях.
— Тогда, пожалуйста, скажите мне, что вы можете вывести из этой шляпы?
Он взял её и стал разглядывать тем особенным, сосредоточенным взглядом, который был ему свойствен. — Пожалуй, она говорит меньше, чем могла бы, — заметил он, — и всё же есть несколько выводов совершенно определённых и несколько других, за которыми по крайней мере большая вероятность. Что человек этот очень умён, конечно, видно с первого взгляда, как и то, что ещё три года назад он был довольно состоятелен, хотя теперь для него настали чёрные дни. Он был предусмотрителен, но теперь меньше, чем прежде, а это указывает на нравственный упадок, который вместе с упадком его состояния говорит о каком-то дурном влиянии, вероятно, о пьянстве. Этим можно объяснить и тот очевидный факт, что жена его разлюбила.
— Дорогой Холмс!
— Однако он сохранил некоторое чувство собственного достоинства, — продолжал он, не обращая внимания на мой протест. — Он ведёт сидячую жизнь, мало выходит, совершенно не в форме, человек средних лет, с седеющими волосами, которые подстриг в последние несколько дней и которые он смазывает лаймовым кремом. Таковы наиболее явные факты, которые можно вывести из его шляпы. И ещё, между прочим, — что крайне маловероятно, чтобы у него в доме было газовое освещение.
— Вы, конечно, шутите, Холмс.
— Нисколько. Неужели даже теперь, когда я сообщаю вам эти выводы, вы не видите, как я к ним пришёл?
— Не сомневаюсь, что я очень глуп, но должен признаться, что не могу за вами уследить. Например, как вы вывели, что этот человек умён?
Вместо ответа Холмс нахлобучил шляпу себе на голову. Она закрыла лоб и села ему на переносицу. — Это вопрос объёма, — сказал он. — У человека с таким большим мозгом что-нибудь в голове да есть.
— А упадок его состояния?
— Этой шляпе три года. Такие плоские поля, загнутые по краю, вошли в моду как раз тогда. Шляпа самого лучшего качества. Посмотрите на ленту из рубчатого шёлка и на превосходную подкладку. Если три года назад этот человек мог позволить себе купить такую дорогую шляпу и с тех пор другой не покупал, значит, он, несомненно, опустился.
— Что ж, это, конечно, достаточно ясно. Но предусмотрительность и нравственный упадок?
Шерлок Холмс рассмеялся. — Вот предусмотрительность, — сказал он, положив палец на маленький кружок и петельку для шляпного шнурка. — Их никогда не продают вместе со шляпами. Если этот человек заказал такой шнурок, это признак некоторой предусмотрительности: он не поленился принять эту меру против ветра. Но раз мы видим, что резинка у него порвалась и он не потрудился её заменить, ясно, что предусмотрительности у него теперь меньше, чем прежде, а это явное доказательство слабеющей натуры. С другой стороны, он постарался скрыть некоторые пятна на фетре, замазав их чернилами, а это признак того, что он не совсем потерял чувство собственного достоинства.
— Ваши рассуждения, конечно, правдоподобны.
— Остальное — что он средних лет, что волосы у него седеют, что он недавно стригся и что он пользуется лаймовым кремом, — всё это можно узнать, внимательно осмотрев нижнюю часть подкладки. Лупа открывает множество кончиков волос, ровно срезанных ножницами парикмахера. Все они как будто липкие, и от них явно пахнет лаймовым кремом. Эта пыль, как вы заметите, не серая, крупитчатая уличная пыль, а пушистая бурая домашняя пыль, а значит, шляпа большую часть времени висела в доме; а следы влаги изнутри неопровержимо доказывают, что владелец сильно потел и потому едва ли может быть в хорошей форме.
— А жена — вы сказали, что она его разлюбила.
— Эту шляпу не чистили неделями. Когда я увижу вас, дорогой Уотсон, с недельной пылью на шляпе и когда ваша жена отпустит вас из дому в таком виде, я буду опасаться, что и вы имели несчастье лишиться любви своей жены.
— Но он может быть и холостяком.
— Нет, он нёс гуся домой как дар примирения жене. Вспомните карточку на лапке птицы.
— У вас на всё есть ответ. Но как, скажите на милость, вы вывели, что у него в доме нет газа?
— Одно пятно сального воска, даже два, могли появиться случайно; но когда я вижу их не меньше пяти, то, думаю, не может быть сомнений, что этот человек часто имеет дело с горящей сальной свечой — вероятно, поднимается по ночам наверх со шляпой в одной руке и оплывающей свечой в другой. Во всяком случае, от газового рожка сальных пятен не бывает. Вы удовлетворены?
— Что ж, это очень остроумно, — сказал я смеясь. — Но раз, как вы только что сказали, никакого преступления не совершено и никакого вреда не причинено, кроме потери гуся, всё это кажется довольно пустой тратой сил.
Шерлок Холмс открыл было рот, чтобы ответить, когда дверь распахнулась и в комнату ворвался Питерсон, рассыльный, с пылающими щеками и с лицом человека, ошеломлённого изумлением.
— Гусь, мистер Холмс! Гусь, сэр! — задыхаясь, проговорил он.
— А? Что с ним? Он что, ожил и улетел, хлопая крыльями, в кухонное окно? — Холмс повернулся на диване, чтобы лучше видеть взволнованное лицо рассыльного.
— Смотрите, сэр! Смотрите, что моя жена нашла у него в зобу! — Он протянул руку и показал на середине ладони ярко сверкающий голубой камень, чуть меньше боба величиной, но такой чистоты и блеска, что он мерцал, как электрическая искра, в тёмной горсти его ладони.
Шерлок Холмс с присвистом выпрямился. — Ей-богу, Питерсон, — сказал он, — вот это действительно находка! Вы, надеюсь, понимаете, что у вас в руках?
— Бриллиант, сэр? Драгоценный камень. Он режет стекло, как замазку.
— Это больше, чем драгоценный камень. Это тот самый драгоценный камень.
— Неужели голубой карбункул графини Моркар! — воскликнул я.
— Именно. Мне ли не знать его размер и форму, если я в последнее время каждый день читаю о нём объявление в «Таймс». Он совершенно единственный в своём роде, и о его стоимости можно только гадать, но предложенная награда в тысячу фунтов наверняка не составляет и двадцатой доли его рыночной цены.
— Тысяча фунтов! Господи помилуй! — Рассыльный плюхнулся на стул и переводил взгляд с одного из нас на другого.
— Такова награда, и у меня есть основания знать, что за этим стоят соображения сердечного свойства, ради которых графиня отдала бы половину своего состояния, лишь бы вернуть камень.
— Он пропал, если не ошибаюсь, в гостинице «Космополитен», — заметил я.
— Именно так, двадцать второго декабря, ровно пять дней назад. Водопроводчика Джона Хорнера обвинили в том, что он похитил его из шкатулки с драгоценностями этой дамы. Улики против него были так сильны, что дело передали в суд присяжных. Кажется, у меня тут есть отчёт об этом деле. — Он порылся в газетах, просматривая даты, пока наконец не разгладил одну, сложил её и прочёл следующую заметку:
«Кража драгоценности в гостинице „Космополитен“. Джону Хорнеру, 26 лет, водопроводчику, предъявлено обвинение в том, что 22-го числа сего месяца он похитил из шкатулки графини Моркар ценный камень, известный под названием голубой карбункул. Джеймс Райдер, старший служитель гостиницы, показал, что в день кражи он провёл Хорнера в туалетную комнату графини Моркар, чтобы тот припаял расшатавшийся второй прут каминной решётки. Он пробыл некоторое время с Хорнером, но затем был отозван. Вернувшись, он обнаружил, что Хорнер исчез, бюро взломано, а маленький сафьяновый футляр, в котором, как потом выяснилось, графиня имела обыкновение держать свою драгоценность, лежит пустой на туалетном столике. Райдер немедленно поднял тревогу, и в тот же вечер Хорнер был арестован; но камня не нашли ни при нём, ни в его комнатах. Кэтрин Кьюсак, горничная графини, показала, что слышала, как Райдер вскрикнул в ужасе, обнаружив кражу, и что она вбежала в комнату, где нашла всё так, как описал предыдущий свидетель. Инспектор Брэдстрит из отделения «Б» дал показания об аресте Хорнера, который отчаянно сопротивлялся и в самых решительных выражениях уверял в своей невиновности. Поскольку против обвиняемого были представлены сведения о прежней судимости за кражу, судья отказался рассматривать дело в упрощённом порядке и передал его в суд присяжных. Хорнер, во время заседания выказывавший признаки сильнейшего волнения, в конце потерял сознание, и его вынесли из зала суда».
— Гм! Вот и всё о полицейском суде, — задумчиво сказал Холмс, отбрасывая газету. — Нам теперь предстоит выяснить, какая цепь событий ведёт от взломанной шкатулки на одном конце к зобу гуся на Тоттенхэм-Корт-роуд на другом. Видите, Уотсон, наши маленькие выводы вдруг приобрели гораздо более важный и куда менее невинный вид. Вот камень; камень оказался в гусе, а гусь — от мистера Генри Бейкера, джентльмена с дурной шляпой и всеми прочими свойствами, которыми я вам надоедал. Так что теперь мы должны очень всерьёз взяться за поиски этого джентльмена и выяснить, какую роль он играл в этой маленькой тайне. Для этого надо сначала испробовать самые простые средства, а это, несомненно, объявление во всех вечерних газетах. Если ничего не выйдет, я прибегну к другим методам.
— Что вы напишете?
— Дайте мне карандаш и вон тот листок бумаги. Итак: «На углу Гудж-стрит найдены гусь и чёрная фетровая шляпа. Мистер Генри Бейкер может получить их, обратившись сегодня в 6.30 вечера по адресу: Бейкер-стрит, 221-б». Ясно и кратко.
— Очень. Но увидит ли он?
— Ну, он, конечно, будет следить за газетами, ведь для бедного человека это тяжёлая потеря. Он явно так испугался, разбив окно и увидев приближающегося Питерсона, что ни о чём, кроме бегства, не думал, но с тех пор, должно быть, горько пожалел о том порыве, из-за которого бросил птицу. Кроме того, раз в объявлении стоит его имя, он его наверняка увидит, потому что все, кто его знает, обратят на это его внимание. Вот, Питерсон, сбегайте в агентство объявлений и велите поместить это в вечерних газетах.
— В каких, сэр?
— О, в «Глоуб», «Стар», «Пэлл-Мэлл», «Сент-Джеймс газетт», «Ивнинг ньюс», «Стандард», «Эхо» и в любых других, какие придут вам в голову.
— Хорошо, сэр. А этот камень?
— Ах да, камень я оставлю у себя. Спасибо. И вот что, Питерсон: на обратном пути купите гуся и оставьте его у меня, потому что нам нужно будет дать этому джентльмену гуся взамен того, которого сейчас уплетает ваша семья.
Когда рассыльный ушёл, Холмс взял камень и поднёс его к свету. — Красивая вещица, — сказал он. — Посмотрите только, как он блестит и сверкает. Конечно, это ядро и средоточие преступлений. Как и всякий хороший камень. Это любимая приманка дьявола. В больших и старых драгоценностях каждая грань может означать кровавое дело. Этому камню нет ещё и двадцати лет. Его нашли на берегах реки Амой в Южном Китае, и он замечателен тем, что обладает всеми свойствами карбункула, только он голубого оттенка, а не рубиново-красного. Несмотря на свою молодость, у него уже зловещая история. Было два убийства, одно обливание серной кислотой, одно самоубийство и несколько краж — и всё из-за этих сорока гран кристаллического угля. Кто бы подумал, что такая хорошенькая игрушка — поставщик для виселицы и тюрьмы? Сейчас я запру его в свой несгораемый ящик и черкну графине строчку, что он у нас.
— Вы думаете, этот Хорнер невиновен?
— Не могу сказать.
— Ну а этот другой, Генри Бейкер, — вы полагаете, он как-то причастен к делу?
— Думаю, гораздо вероятнее, что Генри Бейкер совершенно невинный человек, не имевший понятия, что птица, которую он несёт, стоит куда дороже, чем если бы она была из чистого золота. Впрочем, это я выясню очень простой проверкой, если на наше объявление придёт ответ.
— И до тех пор вы ничего не можете сделать?
— Ничего.
— В таком случае я продолжу обход своих пациентов. Но вечером я вернусь в назначенный вами час, потому что мне хотелось бы увидеть, как распутается такое запутанное дело.
— Буду очень рад. Я обедаю в семь. Кажется, будет вальдшнеп. Кстати, ввиду последних событий, пожалуй, следует попросить миссис Хадсон осмотреть его зоб.
Меня задержал один больной, и было уже начало восьмого, когда я снова оказался на Бейкер-стрит. Подходя к дому, я увидел высокого человека в шотландской шапочке и в пальто, застёгнутом до самого подбородка, который ждал снаружи в ярком полукруге света, падавшем из окна над дверью. Как раз когда я подошёл, дверь открылась, и нас обоих проводили наверх, в комнату Холмса.
— Мистер Генри Бейкер, если не ошибаюсь, — сказал он, вставая с кресла и приветствуя посетителя с той непринуждённой любезностью, которую так легко умел на себя напускать. — Прошу вас, садитесь в это кресло у огня, мистер Бейкер. Вечер холодный, а я вижу, что ваше кровообращение больше приспособлено к лету, чем к зиме. А, Уотсон, вы как раз вовремя. Это ваша шляпа, мистер Бейкер?
— Да, сэр, это, несомненно, моя шляпа.
Это был крупный человек с покатыми плечами, массивной головой и широким умным лицом, переходившим в остроконечную бороду седеющего каштанового цвета. Краснота носа и щёк и лёгкая дрожь протянутой руки напомнили мне догадку Холмса о его привычках. Его порыжевший чёрный сюртук был застёгнут доверху, воротник поднят, а худые запястья торчали из рукавов без всяких признаков манжет или рубашки. Говорил он медленно и отрывисто, тщательно выбирая слова, и вообще производил впечатление учёного и образованного человека, с которым дурно обошлась судьба.
— Мы держали эти вещи у себя несколько дней, — сказал Холмс, — потому что ожидали увидеть ваше объявление с адресом. Теперь я теряюсь в догадках, почему вы не дали объявления.
Наш гость довольно сконфуженно рассмеялся. — Шиллингов у меня теперь не так много, как когда-то, — заметил он. — Я не сомневался, что шайка хулиганов, напавших на меня, унесла и шляпу, и птицу. Мне не хотелось тратить лишние деньги на безнадёжную попытку их вернуть.
— Вполне понятно. Кстати, о птице: нам пришлось её съесть.
— Съесть! — Наш гость в волнении привстал со стула.
— Да, иначе она никому бы не пригодилась. Но, полагаю, вот этот другой гусь на буфете, примерно того же веса и совершенно свежий, послужит вашей цели не хуже?
— О, конечно, конечно, — с облегчением вздохнул мистер Бейкер.
— Разумеется, у нас ещё остались перья, лапки, зоб и прочее от вашей птицы, так что, если вы желаете…
Тот от души расхохотался. — Они могли бы пригодиться мне как реликвии моего приключения, — сказал он, — но кроме этого я едва ли вижу, на что мне disjecta membra — разрозненные останки — моего покойного знакомого. Нет, сэр, думаю, что с вашего позволения я ограничу своё внимание превосходной птицей, которую я вижу на буфете.
Шерлок Холмс бросил на меня быстрый взгляд и слегка пожал плечами.
— Вот ваша шляпа, а вот ваша птица, — сказал он. — Кстати, не наскучит ли вам рассказать, где вы взяли того, первого гуся? Я в некотором роде любитель птицы, и мне редко доводилось видеть такого откормленного гуся.
— Охотно, сэр, — сказал Бейкер, который уже встал и сунул под мышку вновь обретённое имущество. — Есть несколько человек, которые захаживают в трактир «Альфа», возле Музея, — днём, понимаете ли, нас можно найти в самом Музее. В этом году наш добрый хозяин, по фамилии Уиндигейт, устроил гусиный клуб: платя несколько пенсов в неделю, каждый из нас должен был получить к Рождеству по гусю. Мои пенсы были исправно уплачены, а остальное вам известно. Я очень вам обязан, сэр, потому что шотландская шапочка не подходит ни к моим годам, ни к моей солидности. — С комической напыщенностью он торжественно поклонился нам обоим и зашагал своей дорогой.
— Вот и всё о мистере Генри Бейкере, — сказал Холмс, закрыв за ним дверь. — Совершенно ясно, что он ничего не знает об этом деле. Вы голодны, Уотсон?
— Не особенно.
— Тогда я предлагаю превратить наш обед в ужин и пойти по этому следу, пока он ещё горячий.
— Непременно.
Ночь была морозная, поэтому мы надели пальто и обмотали шеи шарфами. Снаружи в безоблачном небе холодно сияли звёзды, и дыхание прохожих вырывалось клубами, как дым от пистолетных выстрелов. Наши шаги звонко и чётко раздавались, пока мы бодро шли через докторский квартал — по Уимпол-стрит, Харли-стрит, а затем по Уигмор-стрит на Оксфорд-стрит. Через четверть часа мы были в Блумсбери, в трактире «Альфа» — маленькой пивной на углу одной из улиц, спускающихся к Холборну. Холмс толкнул дверь в отдельный зал и заказал два стакана пива у краснолицего хозяина в белом фартуке.
— Ваше пиво должно быть превосходным, если оно так же хорошо, как ваши гуси, — сказал он.
— Мои гуси! — Хозяин, казалось, удивился.
— Да. Я всего полчаса назад говорил с мистером Генри Бейкером, членом вашего гусиного клуба.
— А! Да, понимаю. Только видите ли, сэр, гуси-то не наши.
— Вот как! Чьи же?
— Да я взял две дюжины у торговца на Ковент-Гарден.
— Вот как? Я кое-кого из них знаю. У которого?
— Его фамилия Брекинридж.
— А! Этого я не знаю. Что ж, ваше здоровье, хозяин, и процветания вашему заведению. Доброй ночи.
— Теперь к мистеру Брекинриджу, — продолжал он, застёгивая пальто, когда мы вышли на морозный воздух. — Помните, Уотсон, что хотя на одном конце этой цепи у нас такая домашняя вещь, как гусь, на другом конце у нас человек, который непременно получит семь лет каторги, если мы не сумеем доказать его невиновность. Возможно, наше расследование лишь подтвердит его вину; но, во всяком случае, у нас есть путь, который полиция упустила и который необычайный случай вложил нам в руки. Пройдём же по нему до самого горького конца. Итак, лицом к югу, и шагом марш!
Мы пересекли Холборн, спустились по Эндел-стрит и зигзагом трущоб дошли до рынка Ковент-Гарден. На одном из самых больших прилавков стояло имя Брекинриджа, а хозяин, похожий на лошадника, с острым лицом и аккуратными бакенбардами, помогал мальчишке закрывать ставни.
— Добрый вечер. Холодная ночь, — сказал Холмс.
Торговец кивнул и бросил на моего товарища вопросительный взгляд.
— Гуси, я вижу, распроданы, — продолжал Холмс, указывая на голые мраморные прилавки.
— Завтра утром могу отпустить вам пятьсот.
— Это не годится.
— Ну, вон на том прилавке, где газовый фонарь, есть ещё.
— Ах, но мне рекомендовали именно вас.
— Кто?
— Хозяин «Альфы».
— А, да; я послал ему пару дюжин.
— И отличные были птицы. Где же вы их взяли?
К моему удивлению, этот вопрос вызвал у торговца вспышку гнева.
— Ну-ка, мистер, — сказал он, склонив голову набок и подбоченясь, — к чему это вы клоните? Говорите-ка прямо.
— Куда уж прямее. Мне хотелось бы знать, кто продал вам гусей, которых вы поставили в «Альфу».
— Ну, так я вам не скажу. Вот вам!
— О, это не так уж важно; только не понимаю, отчего вы так горячитесь из-за такого пустяка.
— Горячусь! Вы бы, может, тоже горячились, если бы вам так досаждали, как мне. Если я плачу хорошие деньги за хороший товар, тут бы делу и конец; так нет же: «Где гуси?» да «Кому вы продали гусей?» да «Сколько возьмёте за гусей?» Послушаешь, какой шум из-за них поднимают, — подумаешь, это единственные гуси на свете.
— Ну, я не имею никакого отношения к другим людям, которые наводили справки, — небрежно сказал Холмс. — Не хотите говорить — пари отменяется, только и всего. Но я всегда готов отстоять своё мнение насчёт птицы, и я поставил пятёрку на то, что гусь, которого я ел, выкормлен в деревне.
— Ну, тогда вы проиграли свою пятёрку, потому что он выкормлен в городе, — отрезал торговец.
— Ничего подобного.
— А я говорю — в городе.
— Не верю.
— Вы что, думаете, что разбираетесь в птице лучше меня, который возится с ней с тех пор, как был мальчонкой? Говорю вам, все птицы, что пошли в «Альфу», выкормлены в городе.
— Вы никогда меня в этом не убедите.
— Тогда спорим?
— Это значит просто взять ваши деньги, потому что я знаю, что прав. Но я поставлю против вас соверен, просто чтобы проучить вас за упрямство.
Торговец мрачно усмехнулся. — Принеси-ка мне книги, Билл, — сказал он.
Мальчишка принёс маленькую тонкую книжку и большую, с засаленным корешком, и положил их рядом под висячей лампой.
— Ну-с, мистер Всезнайка, — сказал торговец, — я думал, что гуси у меня кончились, но не успею я закончить, как вы увидите, что в моей лавке остался ещё один гусь. Видите эту книжечку?
— Ну?
— Это список людей, у которых я покупаю. Видите? Так вот, на этой странице — деревенские, а цифры после фамилий — это где их счета в большой книге. Ну, а теперь! Видите вот эту другую страницу, красными чернилами? Так вот, это список моих городских поставщиков. Теперь посмотрите на третью фамилию. Прочтите-ка мне вслух.
— «Миссис Окшот, Брикстон-роуд, 117 — 249», — прочёл Холмс.
— Именно. Теперь найдите это в большой книге.
Холмс открыл указанную страницу. — Вот, пожалуйста: «Миссис Окшот, Брикстон-роуд, 117, поставщица яиц и птицы».
— Ну, а какая последняя запись?
— «22 декабря. Двадцать четыре гуся по 7 шиллингов 6 пенсов».
— Именно. Вот вам. А ниже?
— «Проданы мистеру Уиндигейту из „Альфы“ по 12 шиллингов».
— Что вы теперь скажете?
Шерлок Холмс принял глубоко огорчённый вид. Он достал из кармана соверен, бросил его на прилавок и отвернулся с видом человека, чья досада слишком глубока для слов. Отойдя на несколько ярдов, он остановился под фонарём и рассмеялся своим особенным, сердечным, беззвучным смехом.
— Когда видишь человека с такими бакенбардами и с «Розовой газеткой», торчащей из кармана, его всегда можно вытянуть пари, — сказал он. — Смею сказать, что, если бы я выложил перед ним сто фунтов, он не дал бы мне таких полных сведений, какие выдал при мысли, что обставляет меня в споре. Что ж, Уотсон, мы, кажется, приближаемся к концу наших поисков, и остаётся решить только, пойти ли к этой миссис Окшот сегодня же вечером или отложить это до завтра. Из слов этого угрюмого малого ясно, что, кроме нас, этим делом обеспокоен кто-то ещё, и я бы…
Его слова внезапно прервал громкий шум, поднявшийся у прилавка, от которого мы только что отошли. Обернувшись, мы увидели маленького человечка с крысиным лицом, стоявшего посреди круга жёлтого света, который бросала качающаяся лампа, а торговец Брекинридж, стоя в дверях своей лавки, яростно потрясал кулаками перед съёжившейся фигуркой.
— Хватит с меня вас и ваших гусей! — кричал он. — Провалитесь вы все к чёрту! Если вы ещё придёте приставать ко мне со своими глупыми разговорами, я спущу на вас собаку. Приведите сюда миссис Окшот, и я ей отвечу, а вам-то какое дело? Я что, у вас купил гусей?
— Нет; но один из них всё-таки был мой, — заныл человечек.
— Ну так и спрашивайте его у миссис Окшот.
— Она сказала мне спросить у вас.
— Ну, а по мне хоть у прусского короля спрашивайте. С меня хватит. Убирайтесь отсюда! — Он яростно бросился вперёд, и спрашивавший юркнул в темноту.
— Ага! Это может избавить нас от визита на Брикстон-роуд, — прошептал Холмс. — Идёмте со мной, посмотрим, что можно вытянуть из этого малого. — Шагая сквозь рассеянные кучки людей, слонявшихся вокруг ярко освещённых прилавков, мой товарищ быстро догнал человечка и тронул его за плечо. Тот резко обернулся, и при свете газа я увидел, что с его лица сбежала вся краска до последней кровинки.
— Кто вы такой? Что вам нужно? — спросил он дрожащим голосом.
— Простите, — мягко сказал Холмс, — но я невольно услышал вопросы, которые вы только что задавали торговцу. Думаю, я мог бы вам помочь.
— Вы? Кто вы такой? Откуда вам что-нибудь знать об этом деле?
— Меня зовут Шерлок Холмс. Моё дело — знать то, чего не знают другие.
— Но об этом вы ничего не можете знать?
— Простите, я знаю об этом всё. Вы пытаетесь проследить гусей, которых миссис Окшот с Брикстон-роуд продала торговцу по фамилии Брекинридж, а тот в свою очередь — мистеру Уиндигейту из «Альфы», а тот — своему клубу, членом которого состоит мистер Генри Бейкер.
— О сэр, вы как раз тот человек, которого я так жаждал встретить, — воскликнул человечек, протягивая руки с дрожащими пальцами. — Я едва ли могу объяснить вам, как я заинтересован в этом деле.
Шерлок Холмс окликнул проезжавший мимо четырёхколёсный кеб. — В таком случае лучше обсудить это в уютной комнате, а не на этом продуваемом ветром рынке, — сказал он. — Но скажите, прежде чем мы двинемся дальше, кому я имею удовольствие помогать.
Человек на мгновение замялся. — Меня зовут Джон Робинсон, — ответил он, искоса взглянув на Холмса.
— Нет, нет; настоящее имя, — ласково сказал Холмс. — Всегда неловко вести дела под чужим именем.
Белые щёки незнакомца вспыхнули. — Ну что ж, — сказал он, — моё настоящее имя Джеймс Райдер.
— Именно так. Старший служитель гостиницы «Космополитен». Прошу вас, садитесь в кеб, и скоро я смогу рассказать вам всё, что вы хотели бы знать.
Человечек стоял, глядя то на одного, то на другого из нас полуиспуганными, полунадеющимися глазами, как человек, который не знает, ждёт ли его неожиданная удача или катастрофа. Потом он сел в кеб, и через полчаса мы снова были в гостиной на Бейкер-стрит. За всю дорогу не было сказано ни слова, но высокое, тонкое дыхание нашего нового спутника и то, как он сжимал и разжимал руки, говорили о нервном напряжении, которое его снедало.
— Вот мы и дома! — весело сказал Холмс, когда мы один за другим вошли в комнату. — Огонь в такую погоду очень кстати. Вы, похоже, озябли, мистер Райдер. Прошу вас, садитесь в плетёное кресло. Я только надену домашние туфли, прежде чем мы уладим это ваше маленькое дело. Итак! Вы хотите знать, что сталось с этими гусями?
— Да, сэр.
— Или, вернее, я думаю, с тем гусем. Вас, как мне представляется, интересовала одна птица — белая, с чёрной полосой поперёк хвоста.
Райдер задрожал от волнения. — О сэр, — вскричал он, — вы можете сказать мне, куда она делась?
— Она попала сюда.
— Сюда?
— Да, и оказалась в высшей степени примечательной птицей. Неудивительно, что вы ею интересуетесь. Она снесла яйцо уже после смерти — самое красивое, самое блестящее голубое яичко, какое только видел свет. Оно у меня здесь, в моём музее.
Наш гость, пошатываясь, поднялся на ноги и ухватился правой рукой за каминную полку. Холмс отпер свой несгораемый ящик и поднял голубой карбункул, который засиял, как звезда, холодным, ярким, многолучевым блеском. Райдер стоял, уставившись на него с искажённым лицом, не зная, признать ли его своим или отречься от него.
— Игра окончена, Райдер, — спокойно сказал Холмс. — Держитесь, а то упадёте в огонь! Помогите ему сесть обратно в кресло, Уотсон. У него не хватает крови, чтобы безнаказанно совершать преступления. Дайте ему глоток бренди. Вот так! Теперь он стал немного похож на человека. Ну и креветка же, право!
С минуту он шатался и чуть не упал, но бренди вызвало слабый румянец на его щеках, и он сидел, испуганно глядя на своего обвинителя.
— У меня в руках почти все звенья и все доказательства, какие могут понадобиться, так что рассказывать вам придётся немного. И всё же это немногое лучше прояснить, чтобы дело было полным. Вы слышали, Райдер, об этом голубом камне графини Моркар?
— Мне рассказала о нём Кэтрин Кьюсак, — сказал он надтреснутым голосом.
— Понимаю — горничная её сиятельства. Что ж, искушение внезапного и так легко доступного богатства оказалось для вас слишком сильным, как оказывалось и для людей получше вас; но в средствах вы не были особенно разборчивы. Мне кажется, Райдер, что из вас выйдет весьма недурной злодей. Вы знали, что этот водопроводчик Хорнер уже был когда-то замешан в подобном деле и что подозрение легче падёт на него. Что же вы сделали? Вы устроили какую-то мелкую поломку в комнате миледи — вы и ваша сообщница Кьюсак — и позаботились, чтобы послали именно за ним. Потом, когда он ушёл, вы обчистили шкатулку, подняли тревогу, и этого несчастного арестовали. Потом вы…
Райдер вдруг бросился на ковёр и вцепился в колени моего товарища. — Ради бога, сжальтесь! — завопил он. — Подумайте о моём отце! О моей матери! Это разобьёт им сердце. Я никогда прежде не сбивался с пути! И никогда больше не собьюсь. Клянусь. Поклянусь на Библии. О, не доводите дело до суда! Ради Христа, не надо!
— Сядьте на место! — сурово сказал Холмс. — Сейчас хорошо пресмыкаться и ползать, а о бедном Хорнере, который сидит на скамье подсудимых за преступление, о котором он ничего не знал, вы не очень-то думали.
— Я убегу, мистер Холмс. Я уеду из страны, сэр. Тогда обвинение против него рассыплется.
— Гм! Об этом мы поговорим. А теперь послушаем правдивый рассказ о следующем действии. Как камень попал в гуся и как гусь попал на рынок? Говорите правду, потому что в ней ваша единственная надежда на спасение.
Райдер облизнул пересохшие губы. — Я расскажу вам всё как было, сэр, — сказал он. — Когда Хорнера арестовали, мне показалось, что лучше всего мне сразу же скрыться с камнем, потому что я не знал, в какую минуту полиции взбредёт в голову обыскать меня и мою комнату. В гостинице не было места, где он был бы в безопасности. Я вышел, будто по какому-то поручению, и направился к дому сестры. Она вышла замуж за человека по фамилии Окшот и жила на Брикстон-роуд, где откармливала птицу на продажу. Всю дорогу каждый встречный казался мне полицейским или сыщиком; и, хотя ночь была холодная, пот так и катился у меня по лицу, пока я не добрался до Брикстон-роуд. Сестра спросила, что со мной и отчего я такой бледный; но я сказал ей, что меня расстроила кража драгоценности в гостинице. Потом я вышел на задний двор, выкурил трубку и стал думать, как лучше поступить.
— Был у меня когда-то приятель по фамилии Модсли, который пошёл по дурной дорожке и только что отсидел свой срок в Пентонвилле. Однажды он со мной встретился и разговорился о том, как действуют воры и как они сбывают краденое. Я знал, что он меня не выдаст, потому что знал о нём кое-что; поэтому я решил отправиться прямо в Килберн, где он жил, и посвятить его в свою тайну. Он покажет мне, как обратить камень в деньги. Но как добраться до него без опасности? Я вспомнил, какие муки вынес по дороге из гостиницы. Меня в любую минуту могли схватить и обыскать, а камень-то у меня в жилетном кармане. Я стоял, прислонившись к стене, и смотрел на гусей, которые ковыляли вокруг моих ног, и вдруг мне в голову пришла мысль, которая показала, как я могу перехитрить самого лучшего сыщика, какой когда-либо жил на свете.
— За несколько недель до того сестра сказала мне, что к Рождеству я могу выбрать себе в подарок любого гуся, а я знал, что она всегда держит слово. Возьму-ка я своего гуся сейчас, а в нём и отнесу камень в Килберн. Во дворе был маленький сарайчик, и я загнал за него одну из птиц — славную, большую, белую, с полосатым хвостом. Я поймал её, разжал ей клюв и затолкал камень ей в горло так далеко, как только достал пальцем. Птица глотнула, и я почувствовал, как камень прошёл по пищеводу и опустился в зоб. Но птица хлопала крыльями и билась, и сестра вышла узнать, в чём дело. Когда я повернулся, чтобы заговорить с ней, тварь вырвалась и упорхнула к остальным.
— «Что это ты делал с этой птицей, Джем?» — говорит она.
— «Да вот, — говорю я, — ты сказала, что подаришь мне одного к Рождеству, вот я и щупал, который пожирнее».
— «А, — говорит она, — мы твоего уже отложили для тебя — мы его зовём Джемов гусь. Вон тот большой белый. Их двадцать шесть: один тебе, один нам и две дюжины на продажу».
— «Спасибо, Мэгги, — говорю я, — но, если тебе всё равно, я бы лучше взял того, которого сейчас держал в руках».
— «Тот, другой, добрых три фунта тяжелее, — сказала она, — и мы его откармливали нарочно для тебя».
— «Неважно. Я возьму того и заберу его сейчас», — сказал я.
— «Ну, как хочешь, — сказала она, немножко обидевшись. — Так которого же ты хочешь?»
— «Вон того белого, с полосатым хвостом, в самой середине стаи».
— «Ну ладно. Зарежь и забирай».
— Ну, я так и сделал, мистер Холмс, и отнёс птицу до самого Килберна. Я рассказал приятелю, что сделал, потому что такому человеку, как он, легко было рассказать о таком деле. Он хохотал до упаду, и мы взяли нож и вскрыли гуся. Сердце у меня так и упало, потому что камня не было и следа, и я понял, что произошла какая-то ужасная ошибка. Я бросил птицу, помчался обратно к сестре и побежал на задний двор. Там не было видно ни одной птицы.
— «Где же они все, Мэгги?» — закричал я.
— «Отправлены торговцу, Джем».
— «Какому торговцу?»
— «Брекинриджу, на Ковент-Гарден».
— «А был там ещё один с полосатым хвостом? — спросил я. — Такой же, как тот, которого я выбрал?»
— «Да, Джем, их было два с полосатыми хвостами, и я никогда не могла их различить».
— Ну, тут, конечно, я всё понял и побежал со всех ног к этому Брекинриджу; но он сразу продал всю партию и ни словом не обмолвился, куда они делись. Вы сами слышали его сегодня вечером. Вот так он мне всегда и отвечал. Сестра думает, что я схожу с ума. Иной раз я и сам так думаю. А теперь — теперь я заклеймённый вор, так и не прикоснувшись к богатству, ради которого продал своё доброе имя. Боже, помоги мне! Боже, помоги мне! — Он судорожно зарыдал, закрыв лицо руками.
Наступило долгое молчание, нарушаемое лишь его тяжёлым дыханием и мерным постукиванием пальцев Шерлока Холмса по краю стола. Потом мой друг встал и распахнул дверь.
— Вон! — сказал он.
— Что, сэр? О, да благословит вас Небо!
— Ни слова больше. Вон!
И слов больше не понадобилось. Стремительный бросок, топот по лестнице, хлопанье двери и чёткая дробь бегущих шагов на улице.
— В конце концов, Уотсон, — сказал Холмс, протягивая руку за своей глиняной трубкой, — меня не нанимали, чтобы восполнять недостатки полиции. Если бы Хорнеру грозила опасность, было бы другое дело; но этот малый не станет давать показаний против него, и дело неминуемо развалится. Я, наверное, покрываю преступление, но, может быть, спасаю душу. Этот малый больше не собьётся с пути; он слишком страшно напуган. Посадите его сейчас в тюрьму — и вы сделаете из него арестанта на всю жизнь. К тому же сейчас пора прощения. Случай подкинул нам в высшей степени необычную и забавную задачу, и её решение — само по себе награда. Если вы будете так любезны позвонить, доктор, мы начнём другое расследование, в котором главным действующим лицом тоже будет птица.