I.
Для Шерлока Холмса она всегда — та женщина. Я редко слышал, чтобы он называл её как-нибудь иначе. В его глазах она затмевает и превосходит всех представительниц своего пола. Не то чтобы он испытывал к Ирен Адлер что-нибудь похожее на любовь. Все чувства, и это в особенности, были противны его холодному, точному, но удивительно уравновешенному уму. Он был, по-моему, самой совершенной машиной для рассуждений и наблюдений, какую видел мир; но в роли влюблённого он оказался бы в ложном положении. О нежных страстях он никогда не говорил иначе как с насмешкой и издёвкой. Для наблюдателя они были превосходной вещью — отличным средством приподнять завесу над побуждениями и поступками людей. Но для изощрённого мыслителя допустить такое вторжение в свой тонкий, точно настроенный склад души значило бы ввести сбивающий с толку фактор, который мог бы поставить под сомнение все результаты его мысли. Песчинка в чувствительном приборе или трещина в одной из его сильных линз тревожили бы меньше, чем сильное чувство в такой натуре, как у него. И всё же для него существовала одна-единственная женщина, и этой женщиной была покойная Ирен Адлер, оставившая по себе сомнительную и двусмысленную память.
В последнее время я мало видел Холмса. Моя женитьба развела нас в разные стороны. Моё собственное полное счастье и домашние заботы, которые окружают человека, впервые ставшего хозяином в собственном доме, вполне поглощали всё моё внимание; а Холмс, всей своей богемной душой ненавидевший любое общество, оставался в нашей квартире на Бейкер-стрит, зарывшись в свои старые книги и чередуя от недели к неделе кокаин и честолюбие — дремоту наркотика и бурную энергию своей деятельной натуры. Его по-прежнему, как всегда, глубоко влекло изучение преступлений, и свои огромные способности и необыкновенную наблюдательность он отдавал тому, чтобы распутывать нити и прояснять тайны, от которых официальная полиция отказалась как от безнадёжных. Время от времени до меня доходили смутные слухи о его делах: о том, что его вызывали в Одессу по делу об убийстве Трепова, что он раскрыл загадочную трагедию братьев Аткинсон в Тринкомали и, наконец, о поручении, которое он столь деликатно и успешно выполнил для царствующей семьи Голландии. Однако, кроме этих признаков его деятельности, о которых я узнавал наравне со всеми читателями ежедневных газет, я мало что знал о моём прежнем друге и товарище.
Однажды вечером — это было двадцатого марта 1888 года — я возвращался от пациента (я снова занялся частной практикой), и путь мой лежал через Бейкер-стрит. Проходя мимо хорошо знакомой двери, которая навсегда связана в моей памяти с моим сватовством и с мрачными событиями «Этюда в багровых тонах», я ощутил острое желание снова увидеть Холмса и узнать, на что он теперь употребляет свои необыкновенные способности. Его окна были ярко освещены, и, подняв глаза, я увидел, как его высокая худая фигура дважды прошла тёмным силуэтом по шторе. Он быстро, нетерпеливо ходил по комнате, опустив голову на грудь и сцепив руки за спиной. Мне, знавшему все его настроения и привычки, его поза и манера говорили сами за себя. Он снова был за работой. Он очнулся от своих наркотических грёз и шёл по горячему следу какой-то новой задачи. Я позвонил, и меня проводили в комнату, которая когда-то была отчасти и моей.
Встретил он меня без излияний. Так бывало почти всегда; но, думаю, он был рад меня видеть. Почти не говоря ни слова, но приветливо глядя, он махнул мне рукой на кресло, бросил мне портсигар и указал на погребец со спиртным и сифон в углу. Потом он встал перед камином и оглядел меня своим особенным, сосредоточенным взглядом.
— Брак вам на пользу, — заметил он. — Думаю, Уотсон, что вы прибавили семь с половиной фунтов с тех пор, как я вас видел.
— Семь! — ответил я.
— В самом деле? Я бы сказал, немного больше. Самую малость больше, Уотсон, мне кажется. И, как я вижу, вы снова практикуете. Вы не говорили мне, что собираетесь снова впрячься в работу.
— Тогда откуда вы знаете?
— Вижу, делаю выводы. Откуда я знаю, что вы недавно сильно промокли и что у вас крайне неловкая и нерадивая служанка?
— Дорогой мой Холмс, — сказал я, — это уж слишком. Живи вы несколько веков назад, вас бы непременно сожгли. Правда, в четверг я гулял за городом и вернулся домой в ужасном виде, но я ведь переоделся, и я не могу представить себе, как вы это вывели. Что до Мэри-Джейн, она неисправима, и жена уже предупредила её об увольнении, но и тут я не понимаю, как вы до этого дошли.
Он усмехнулся про себя и потёр свои длинные нервные руки.
— Это сама простота, — сказал он. — Мои глаза говорят мне, что на внутренней стороне вашего левого башмака, как раз там, куда падает свет от камина, кожа поцарапана шестью почти параллельными порезами. Очевидно, их оставил кто-то, кто очень небрежно скоблил края подошвы, чтобы отчистить присохшую грязь. Отсюда, как видите, мой двойной вывод: что вы выходили в скверную погоду и что у вас особенно зловредный образчик лондонской прислуги, режущей башмаки. Что же до вашей практики, то если в мою комнату входит джентльмен, пахнущий йодоформом, с чёрным пятном от ляписа на правом указательном пальце и с выпуклостью сбоку на цилиндре, показывающей, где он спрятал стетоскоп, я должен быть поистине туп, чтобы не признать в нём действующего представителя медицинской профессии.
Я не мог не рассмеяться, услышав, с какой лёгкостью он объясняет ход своих умозаключений. — Когда я слушаю ваши объяснения, — заметил я, — всё всегда кажется мне таким смехотворно простым, что я легко сделал бы это сам; и всё же всякий раз, как вы рассуждаете, я теряюсь, пока вы не объясните, как вы пришли к выводу. А ведь я думаю, что глаза у меня не хуже ваших.
— Совершенно верно, — ответил он, закуривая папиросу и бросаясь в кресло. — Вы смотрите, но не наблюдаете. Разница очевидна. Например, вы часто видели ступеньки, ведущие из прихожей в эту комнату.
— Часто.
— Сколько раз?
— Ну, несколько сот раз.
— А сколько их?
— Сколько? Не знаю.
— Вот именно! Вы не наблюдали. А видеть — видели. В этом-то всё и дело. А я вот знаю, что ступенек семнадцать, потому что я и видел, и наблюдал. Кстати, раз уж вас интересуют эти маленькие задачи и раз вы так любезны, что описываете кое-какие из моих скромных опытов, вас, может быть, заинтересует вот это. — Он бросил мне листок плотной розоватой почтовой бумаги, лежавший раскрытым на столе. — Пришло с последней почтой, — сказал он. — Прочтите вслух.
Записка была без даты, без подписи и без адреса.
«Сегодня вечером, без четверти восемь, — говорилось в ней, — к вам явится господин, который желает посоветоваться с вами по делу самой глубокой важности. Ваши недавние услуги одному из королевских домов Европы показали, что вам можно спокойно доверить дела, важность которых едва ли можно преувеличить. Такой отзыв о вас мы со всех сторон получили. Будьте в этот час у себя и не примите в обиду, если ваш посетитель будет в маске».
— Вот уж действительно загадка, — заметил я. — Как вы думаете, что это значит?
— У меня ещё нет данных. Строить теории, пока нет данных, — грубейшая ошибка. Незаметно для себя начинаешь подгонять факты к теориям, вместо того чтобы подгонять теории к фактам. Но сама записка. Что вы из неё выводите?
Я внимательно рассмотрел почерк и бумагу, на которой она была написана.
— Написавший её, по-видимому, человек состоятельный, — заметил я, стараясь подражать методу моего товарища. — Такую бумагу не купишь дешевле полукроны за пачку. Она на редкость прочная и плотная.
— На редкость — вот именно, — сказал Холмс. — Это вовсе не английская бумага. Посмотрите её на свет.
Я так и сделал и увидел вплетённые в бумагу большое «E» с маленьким «g», «P» и большое «G» с маленьким «t».
— Что вы об этом скажете? — спросил Холмс.
— Это, несомненно, имя фабриканта; или, вернее, его монограмма.
— Вовсе нет. «G» с маленьким «t» означает «Gesellschaft», что по-немецки значит «Компания». Это обычное сокращение, вроде нашего «и К°». «P», разумеется, означает «Papier» — бумага. Теперь «Eg». Заглянем в наш «Географический справочник континента». — Он снял с полки тяжёлый коричневый том. — Эглоу, Эглониц… вот она — Эгрия. Это в немецкоязычной стране — в Богемии, недалеко от Карлсбада. «Замечательна тем, что здесь погиб Валленштейн, а также многочисленными стекольными заводами и бумажными фабриками». Ха-ха, мой мальчик, что вы на это скажете? — Глаза его засверкали, и он выпустил из папиросы большое синее облако торжества.
— Бумага сделана в Богемии, — сказал я.
— Именно. А человек, написавший записку, — немец. Заметили вы странное построение фразы: «Такой отзыв о вас мы со всех сторон получили»? Француз или русский не мог бы так написать. Это немец так невежлив со своими глаголами. Остаётся, стало быть, узнать, чего хочет этот немец, который пишет на богемской бумаге и предпочитает носить маску, вместо того чтобы показать лицо. А вот и он сам, если не ошибаюсь, — сейчас он разрешит все наши сомнения.
Пока он говорил, раздался резкий стук копыт и скрежет колёс о край тротуара, а затем кто-то резко дёрнул звонок. Холмс присвистнул.
— Пара лошадей, судя по звуку, — сказал он. — Да, — продолжал он, выглянув в окно. — Изящная маленькая карета и пара красавиц. По сто пятьдесят гиней каждая. В этом деле есть деньги, Уотсон, если больше ничего нет.
— Пожалуй, мне лучше уйти, Холмс.
— Ничуть, доктор. Оставайтесь на месте. Я пропаду без моего Босуэлла. А дело обещает быть интересным. Жаль было бы его пропустить.
— Но ваш клиент…
— Не беспокойтесь о нём. Мне может понадобиться ваша помощь, и ему тоже. Вот он идёт. Садитесь в это кресло, доктор, и будьте внимательны.
Медленные, тяжёлые шаги, которые слышались на лестнице и в коридоре, остановились прямо за дверью. Затем раздался громкий, властный стук.
— Войдите! — сказал Холмс.
Вошёл человек ростом никак не меньше шести футов шести дюймов, с грудью и руками Геракла. Одет он был богато — с той роскошью, которая в Англии сочлась бы почти дурным вкусом. Рукава и полы его двубортного сюртука были перехвачены широкими полосами каракуля, а тёмно-синий плащ, наброшенный на плечи, был подбит огненно-красным шёлком и застёгнут у шеи брошью из одного пылающего берилла. Сапоги до половины икр, отороченные поверху дорогим коричневым мехом, довершали впечатление варварской пышности, которое производил весь его облик. В руке он держал широкополую шляпу, а верхнюю часть лица, до самых скул, закрывала чёрная полумаска, которую он, по-видимому, поправил в ту самую минуту, потому что, входя, всё ещё держал у неё руку. По нижней части лица видно было, что это человек сильного характера: толстая отвисшая губа и длинный прямой подбородок говорили о решительности, доходящей до упрямства.
— Вы получили мою записку? — спросил он низким, резким голосом с сильным немецким акцентом. — Я сообщил вам, что приду. — Он переводил взгляд с одного из нас на другого, словно не зная, к кому обратиться.
— Прошу садиться, — сказал Холмс. — Это мой друг и коллега, доктор Уотсон, который время от времени любезно помогает мне в моих делах. С кем имею честь говорить?
— Можете называть меня граф фон Крамм, богемский дворянин. Я так понимаю, что этот господин, ваш друг, — человек чести и скромности, которому я могу доверить дело чрезвычайной важности. Если нет, я предпочёл бы говорить с вами наедине.
Я встал, чтобы уйти, но Холмс схватил меня за руку и усадил обратно в кресло. — Или оба, или никто, — сказал он. — При этом господине вы можете сказать всё, что можете сказать мне.
Граф пожал широкими плечами. — Тогда я должен начать с того, — сказал он, — чтобы обязать вас обоих хранить полную тайну в течение двух лет; по истечении этого срока дело утратит всякое значение. Сейчас же не будет преувеличением сказать, что оно столь весомо, что может повлиять на историю Европы.
— Обещаю, — сказал Холмс.
— И я.
— Вы извините эту маску, — продолжал наш странный посетитель. — Августейшая особа, которая меня послала, желает, чтобы её посланец остался вам неизвестен, и я могу сразу признаться, что титул, которым я только что себя назвал, не совсем мой собственный.
— Я это знал, — сухо сказал Холмс.
— Обстоятельства крайне деликатны, и необходимо принять все меры предосторожности, чтобы погасить то, что может перерасти в огромный скандал и серьёзно скомпрометировать одно из царствующих семейств Европы. Говоря прямо, дело касается великого дома Ормштейнов, наследственных королей Богемии.
— Это я тоже знал, — пробормотал Холмс, устраиваясь в кресле поудобнее и закрывая глаза.
Наш посетитель с явным удивлением взглянул на вялую, развалившуюся в кресле фигуру человека, которого ему, несомненно, описали как самого проницательного мыслителя и самого энергичного сыщика в Европе. Холмс медленно открыл глаза и нетерпеливо посмотрел на своего исполинского клиента.
— Если бы ваше величество соизволили изложить своё дело, — заметил он, — я мог бы лучше вам посоветовать.
Посетитель вскочил со стула и в неудержимом волнении заходил взад и вперёд по комнате. Потом, с отчаянным жестом, он сорвал с лица маску и швырнул её на пол. — Вы правы, — вскричал он, — я король. К чему мне это скрывать?
— В самом деле, к чему? — пробормотал Холмс. — Ваше величество ещё не успели заговорить, а я уже знал, что передо мной Вильгельм Готсрейх Сигизмунд фон Ормштейн, великий герцог Кассель-Фельштейнский и наследственный король Богемии.
— Но вы понимаете, — сказал наш странный посетитель, снова садясь и проводя рукой по высокому белому лбу, — вы понимаете, что я не привык вести такие дела сам. Однако дело было столь деликатно, что я не мог доверить его посреднику, не отдав себя в его власть. Я приехал из Праги инкогнито, чтобы посоветоваться с вами.
— Тогда прошу, советуйтесь, — сказал Холмс, снова закрывая глаза.
— Факты вкратце таковы. Лет пять назад, во время долгого пребывания в Варшаве, я познакомился с известной авантюристкой Ирен Адлер. Это имя вам, несомненно, знакомо.
— Будьте добры, доктор, найдите её в моей картотеке, — пробормотал Холмс, не открывая глаз. Уже много лет он собирал и раскладывал по папкам все заметки о людях и вещах, так что трудно было назвать предмет или лицо, о котором он не мог бы тотчас дать сведения. В этом случае я нашёл её биографию между биографией одного раввина и биографией штабного офицера флота, написавшего монографию о глубоководных рыбах.
— Посмотрим! — сказал Холмс. — Гм! Родилась в Нью-Джерси в 1858 году. Контральто — гм! Ла Скала, гм! Примадонна Императорской оперы в Варшаве — так! Покинула оперную сцену — ага! Живёт в Лондоне — вот именно! Ваше величество, как я понимаю, связались с этой молодой особой, написали ей несколько компрометирующих писем и теперь желаете получить эти письма обратно.
— Именно так. Но как…
— Был ли тайный брак?
— Не было.
— Никаких законных бумаг или свидетельств?
— Никаких.
— Тогда я не понимаю ваше величество. Если эта молодая особа предъявит свои письма для шантажа или с иной целью, как она докажет их подлинность?
— Есть почерк.
— Пустяки! Подделка.
— Моя личная почтовая бумага.
— Украдена.
— Моя собственная печать.
— Поддельная.
— Моя фотография.
— Куплена.
— Мы сняты на фотографии вдвоём.
— О господи! Это очень скверно! Ваше величество в самом деле совершили неосторожность.
— Я был без ума — не в своём уме.
— Вы серьёзно себя скомпрометировали.
— Тогда я был всего лишь наследным принцем. Я был молод. Мне и сейчас только тридцать.
— Её нужно вернуть.
— Мы пытались, и ничего не вышло.
— Ваше величество должны заплатить. Её нужно купить.
— Она не продаёт.
— Тогда украсть.
— Было пять попыток. Дважды нанятые мной взломщики обыскивали её дом. Однажды, когда она путешествовала, мы подменили её багаж. Дважды на неё нападали в дороге. Никакого результата.
— Никаких следов?
— Решительно никаких.
Холмс рассмеялся. — Премиленькая маленькая задачка, — сказал он.
— Но для меня очень серьёзная, — с упрёком возразил король.
— Весьма. А что она собирается сделать с фотографией?
— Погубить меня.
— Но как?
— Я собираюсь жениться.
— Я об этом слышал.
— На Клотильде Лотман фон Саксе-Менинген, второй дочери короля Скандинавии. Вам, может быть, известны строгие правила её семьи. Сама она — воплощённая деликатность. Тень сомнения в моём поведении положит всему конец.
— А Ирен Адлер?
— Грозится послать им фотографию. И она это сделает. Я знаю, что она это сделает. Вы её не знаете, а у неё стальная душа. У неё лицо прекраснейшей из женщин и ум решительнейшего из мужчин. Лишь бы я не женился на другой — она пойдёт на всё, на всё.
— Вы уверены, что она ещё не послала её?
— Уверен.
— Почему?
— Потому что она сказала, что пошлёт её в тот день, когда о помолвке будет объявлено публично. А это будет в следующий понедельник.
— О, тогда у нас ещё три дня, — сказал Холмс, зевнув. — Это очень удачно, потому что как раз сейчас у меня есть одно-два важных дела. Ваше величество, конечно, пока останетесь в Лондоне?
— Разумеется. Вы найдёте меня в «Лэнгеме» под именем графа фон Крамма.
— Тогда я черкну вам строчку, чтобы дать знать, как подвигается дело.
— Прошу вас. Я буду весь в тревоге.
— Теперь — насчёт денег?
— У вас карт-бланш.
— Полный?
— Говорю вам, я отдал бы одну из провинций моего королевства за эту фотографию.
— А на текущие расходы?
Король достал из-под плаща тяжёлый замшевый мешочек и положил его на стол.
— Здесь триста фунтов золотом и семьсот банкнотами, — сказал он.
Холмс набросал расписку на листке из записной книжки и протянул её королю.
— А адрес мадемуазель? — спросил он.
— Брайони-лодж, Серпентайн-авеню, Сент-Джонс-Вуд.
Холмс записал. — Ещё один вопрос, — сказал он. — Фотография кабинетного формата?
— Да.
— Тогда доброй ночи, ваше величество; надеюсь, что скоро у нас будут для вас хорошие новости. И доброй ночи, Уотсон, — прибавил он, когда колёса королевской кареты покатились по улице. — Если вы будете так любезны зайти завтра в три часа дня, я хотел бы потолковать с вами об этом маленьком деле.
II.
Ровно в три часа я был на Бейкер-стрит, но Холмс ещё не вернулся. Хозяйка сказала мне, что он ушёл из дому вскоре после восьми утра. Я, однако, сел у камина, намереваясь дождаться его, сколько бы он ни задержался. Меня уже живо занимало его расследование, потому что, хотя в нём не было ничего от мрачных и странных черт, присущих тем двум преступлениям, которые я уже описал, всё же сама природа дела и высокое положение клиента придавали ему особый характер. Да и помимо существа расследования, которым был занят мой друг, в его мастерском умении схватить положение и в его острых, проницательных рассуждениях было нечто такое, что доставляло мне удовольствие изучать его способ работы и следить за быстрыми, тонкими приёмами, которыми он распутывал самые запутанные тайны. Я настолько привык к его неизменному успеху, что сама возможность неудачи перестала приходить мне в голову.
Было уже около четырёх, когда дверь отворилась и в комнату вошёл с виду пьяный конюх, растрёпанный, с бакенбардами, с воспалённым лицом, в непотребной одежде. Как ни привык я к удивительному искусству моего друга переодеваться, мне пришлось трижды взглянуть, прежде чем я убедился, что это действительно он. Кивнув мне, он исчез в спальне, откуда через пять минут вышел в твидовом костюме, приличный, как всегда. Сунув руки в карманы, он вытянул ноги к огню и несколько минут от души смеялся.
— Нет, право! — воскликнул он, а потом поперхнулся и снова захохотал, так что ему пришлось откинуться в кресле, обессиленному и беспомощному.
— Что такое?
— Это уж слишком смешно. Уверен, вам ни за что не догадаться, как я провёл утро и чем всё кончилось.
— Не могу себе представить. Полагаю, вы наблюдали за образом жизни, а может быть, и за домом мисс Ирен Адлер.
— Совершенно верно; но продолжение было довольно необычным. Впрочем, я вам расскажу. Сегодня утром, в начале девятого, я вышел из дому в роли конюха без места. Между людьми, которые возятся с лошадьми, царят удивительное сочувствие и дружба, вроде масонского братства. Станьте одним из них — и вы узнаете всё, что только можно узнать. Я быстро нашёл Брайони-лодж. Это прелестная маленькая вилла, в два этажа, с садом позади, а фасадом выходит прямо на дорогу. На двери замок Чабба. Справа большая гостиная, хорошо обставленная, с длинными окнами почти до пола и с этими нелепыми английскими оконными задвижками, которые и ребёнок откроет. Сзади ничего примечательного, разве только что до окна в коридоре можно добраться с крыши каретного сарая. Я обошёл дом и внимательно осмотрел его со всех сторон, но ничего больше интересного не заметил.
— Потом я побрёл вдоль улицы и нашёл, как и ожидал, конюшни в переулке, идущем вдоль одной из садовых стен. Я помог конюхам почистить лошадей и получил в обмен два пенса, стакан пива пополам с элем, две трубки крепкого табаку и столько сведений о мисс Адлер, сколько мог пожелать, не говоря уже о полудюжине других людей по соседству, которые меня нисколько не интересовали, но чьи жизнеописания мне пришлось выслушать.
— А что же Ирен Адлер? — спросил я.
— О, она вскружила головы всем мужчинам в тех краях. Самое изящное создание под шляпкой на всей нашей планете. Так говорят в конюшнях на Серпентайн все до одного. Живёт тихо, поёт в концертах, каждый день в пять часов выезжает и ровно в семь возвращается к обеду. В другое время выходит редко, разве что когда поёт. Бывает у неё только один мужчина, но бывает часто. Он смуглый, красивый, лихой, приезжает не реже раза в день, а то и дважды. Это мистер Годфри Нортон из Иннер-Темпла. Вот видите, как выгодно иметь в доверенных лицах извозчика. Они раз десять отвозили его домой из конюшен на Серпентайн и знали о нём всё. Выслушав всё, что они могли рассказать, я снова стал прохаживаться возле Брайони-лодж и обдумывать план кампании.
— Этот Годфри Нортон был явно важным фактором в деле. Он юрист. Это звучало зловеще. Каковы их отношения и какова цель его частых посещений? Кто она ему — клиентка, приятельница или любовница? Если первое, она, вероятно, передала фотографию ему на хранение. Если последнее, это менее вероятно. От ответа на этот вопрос зависело, продолжать ли мне работу в Брайони-лодж или обратить внимание на квартиру этого джентльмена в Темпле. Это был тонкий вопрос, и он расширял поле моего расследования. Боюсь, что надоедаю вам этими подробностями, но мне нужно показать вам свои маленькие затруднения, если вы хотите понять положение.
— Я внимательно слежу за вами, — ответил я.
— Я всё ещё взвешивал дело в уме, когда к Брайони-лодж подкатил кеб и оттуда выскочил джентльмен. Это был замечательно красивый мужчина, смуглый, с орлиным носом и усами, — очевидно, тот самый, о котором я слышал. Он, видимо, очень спешил: крикнул извозчику, чтобы тот подождал, и прошёл мимо открывшей дверь горничной с видом человека, который чувствует себя здесь совсем как дома.
— Он пробыл в доме около получаса, и я мог видеть его мельком в окнах гостиной: он ходил взад и вперёд, взволнованно говорил и размахивал руками. Её я не видел совсем. Вскоре он вышел, ещё более взволнованный, чем прежде. Подойдя к кебу, он вытащил из кармана золотые часы и озабоченно посмотрел на них. «Гоните как черти, — крикнул он, — сперва к „Гроссу и Хэнки“ на Риджент-стрит, а потом к церкви Святой Моники на Эджвер-роуд. Полгинеи, если доедете за двадцать минут!»
— Они умчались, и я как раз раздумывал, не последовать ли мне за ними, когда по переулку подкатило аккуратное маленькое ландо; у кучера сюртук был застёгнут лишь наполовину, галстук съехал под ухо, а все концы ремней сбруи торчали из пряжек. Ландо ещё не остановилось, как она вылетела из дверей и вскочила в него. Я лишь мельком увидел её в эту минуту, но это была прелестная женщина, с таким лицом, за которое мужчина мог бы умереть.
— «К церкви Святой Моники, Джон, — крикнула она, — и полсоверена, если доедешь за двадцать минут».
— Такое упустить было никак нельзя, Уотсон. Я как раз взвешивал, бежать ли мне следом или пристроиться на запятках её ландо, когда по улице проехал кеб. Извозчик дважды оглядел такого оборванного седока, но я вскочил в кеб, прежде чем он успел возразить. «К церкви Святой Моники, — сказал я, — и полсоверена, если доедешь за двадцать минут». Было без двадцати пяти двенадцать, и, разумеется, было совершенно ясно, к чему идёт дело.
— Мой извозчик гнал быстро. Не думаю, чтобы я когда-нибудь ездил быстрее, но те оказались там раньше нас. Когда я подъехал, кеб и ландо с взмыленными лошадьми стояли у дверей. Я расплатился и поспешил в церковь. Там не было ни души, кроме тех двоих, за которыми я следовал, и священника в стихаре, который, по-видимому, в чём-то их увещевал. Все трое стояли тесной кучкой перед алтарём. Я неторопливо пошёл по боковому проходу, как всякий бездельник, заглянувший в церковь. Вдруг, к моему удивлению, трое у алтаря обернулись ко мне, и Годфри Нортон со всех ног бросился ко мне.
— «Слава богу! — вскричал он. — Вы подойдёте. Идёмте! Идёмте!»
— «А в чём дело?» — спросил я.
— «Идёмте, дружище, идёмте, всего три минуты, а то будет незаконно».
— Меня чуть ли не волоком потащили к алтарю, и не успел я опомниться, как уже бормотал ответы, которые мне нашёптывали на ухо, и ручался за вещи, о которых ничего не знал, и вообще помогал прочно связать Ирен Адлер, девицу, с Годфри Нортоном, холостяком. Всё это было сделано в одно мгновение, и вот джентльмен благодарит меня с одной стороны, а леди с другой, а священник сияет мне в лицо. Это было самое нелепое положение, в каком я когда-либо оказывался, и как раз мысль о нём заставила меня сейчас расхохотаться. По-видимому, с их разрешением на брак было что-то не в порядке, и священник наотрез отказался венчать их без хоть какого-нибудь свидетеля, а моё счастливое появление избавило жениха от необходимости бежать на улицу искать шафера. Невеста дала мне соверен, и я намерен носить его на часовой цепочке в память об этом событии.
— Вот уж совсем неожиданный поворот дел, — сказал я. — И что же дальше?
— Ну, я увидел, что мои планы под серьёзной угрозой. Похоже было, что пара может немедленно уехать, а это потребовало бы от меня очень быстрых и энергичных мер. Однако у дверей церкви они расстались: он поехал обратно в Темпл, а она к себе домой. «Я, как обычно, поеду кататься в парк в пять часов», — сказала она, прощаясь с ним. Больше я ничего не слышал. Они уехали в разные стороны, а я отправился делать свои приготовления.
— Какие же?
— Немного холодной говядины и стакан пива, — ответил он, звоня в колокольчик. — Я был слишком занят, чтобы думать о еде, а вечером, вероятно, буду занят ещё больше. Кстати, доктор, мне понадобится ваше содействие.
— Буду очень рад.
— Вы не против того, чтобы нарушить закон?
— Нисколько.
— И рискнуть попасть под арест?
— Ради доброго дела — нет.
— О, дело превосходное!
— Тогда я ваш.
— Я был уверен, что могу на вас положиться.
— Но чего же вы хотите?
— Когда миссис Тёрнер принесёт поднос, я вам всё объясню. А теперь, — сказал он, жадно набрасываясь на простую еду, которую подала наша хозяйка, — мне придётся рассказывать за едой, потому что времени у меня немного. Уже почти пять. Через два часа мы должны быть на месте действия. Мисс Ирен, или, вернее, мадам, возвращается с прогулки в семь. Мы должны быть в Брайони-лодж, чтобы её встретить.
— А что потом?
— Это предоставьте мне. Я уже договорился о том, что должно произойти. Я настаиваю только на одном. Что бы ни случилось, вы не должны вмешиваться. Понимаете?
— Мне оставаться в стороне?
— Ничего не делать. Вероятно, произойдёт небольшая неприятность. Не ввязывайтесь в неё. Кончится тем, что меня внесут в дом. Минуты через четыре-пять окно гостиной откроется. Вы должны встать поближе к этому открытому окну.
— Да.
— Вы должны следить за мной, потому что я буду вам виден.
— Да.
— И когда я подниму руку — вот так, — вы бросите в комнату то, что я дам вам бросить, и в то же время поднимете крик «пожар». Вы хорошо меня поняли?
— Вполне.
— В этом нет ничего страшного, — сказал он, вынимая из кармана длинный свёрток, похожий на сигару. — Это обыкновенная дымовая шашка, какими пользуются водопроводчики, с колпачком на каждом конце, чтобы она загоралась сама. Ваша задача этим и ограничивается. Когда вы закричите «пожар», крик подхватит множество людей. Тогда вы можете пройти до конца улицы, а я присоединюсь к вам через десять минут. Надеюсь, я ясно выразился?
— Я должен оставаться в стороне, подойти к окну, следить за вами, по сигналу бросить внутрь этот предмет, потом закричать «пожар» и ждать вас на углу улицы.
— Именно.
— Тогда можете на меня вполне положиться.
— Превосходно. Пожалуй, мне уже почти пора готовиться к новой роли, которую мне предстоит сыграть.
Он скрылся в спальне и через несколько минут вернулся в облике любезного и простодушного священника-нонконформиста. Его широкая чёрная шляпа, мешковатые брюки, белый галстук, участливая улыбка и общий вид благожелательного, подслеповато-любопытного человека были таковы, что сравниться с ним мог бы разве только мистер Джон Хэр. Холмс не просто менял костюм. Его выражение, манеры, сама душа его, казалось, менялись с каждой новой ролью. Сцена потеряла прекрасного актёра, как наука потеряла острого мыслителя, когда он стал специалистом по преступлениям.
Было четверть седьмого, когда мы вышли с Бейкер-стрит, и до семи оставалось ещё десять минут, когда мы оказались на Серпентайн-авеню. Уже смеркалось, и как раз зажигали фонари, когда мы прохаживались перед Брайони-лодж, ожидая её хозяйку. Дом был именно таким, каким я представлял его по краткому описанию Шерлока Холмса, но место оказалось не таким уединённым, как я ожидал. Напротив, для маленькой улицы в тихом квартале здесь было на редкость оживлённо. На углу курила и смеялась кучка бедно одетых людей, стоял точильщик со своим колесом, двое гвардейцев любезничали с нянькой, и несколько хорошо одетых молодых людей с сигарами во рту лениво прогуливались взад и вперёд.
— Видите ли, — заметил Холмс, пока мы прохаживались перед домом, — этот брак скорее упрощает дело. Фотография теперь становится обоюдоострым оружием. Вероятнее всего, ей так же не хочется, чтобы её увидел мистер Годфри Нортон, как нашему клиенту не хочется, чтобы она попалась на глаза его принцессе. Теперь вопрос: где нам искать фотографию?
— В самом деле, где?
— Весьма маловероятно, что она носит её с собой. Фотография кабинетного формата. Слишком велика, чтобы её легко было спрятать в женском платье. Она знает, что король способен устроить на неё засаду и обыскать её. Две такие попытки уже были. Стало быть, можно считать, что с собой она её не носит.
— Где же тогда?
— У её банкира или у её поверенного. Есть такая двойная возможность. Но я склонен думать, что ни то ни другое. Женщины по природе скрытны и любят прятать сами. С какой стати ей отдавать фотографию кому-то другому? На собственную охрану она могла положиться, но не могла знать, какое косвенное или политическое давление могут оказать на делового человека. Кроме того, помните, что она решила пустить её в ход через несколько дней. Она должна быть там, где можно сразу её достать. Она должна быть у неё в доме.
— Но дом дважды грабили.
— Пустое! Они не умели искать.
— А как будете искать вы?
— Я не буду искать.
— Что же тогда?
— Я заставлю её мне показать.
— Но она откажется.
— Она не сможет отказаться. Но я слышу стук колёс. Это её карета. Теперь исполняйте мои указания в точности.
Пока он говорил, из-за поворота аллеи блеснули боковые фонари кареты. Это было нарядное маленькое ландо, которое с грохотом подкатило к дверям Брайони-лодж. Когда оно остановилось, один из бездельников на углу кинулся вперёд открыть дверцу в надежде заработать медяк, но его оттолкнул локтем другой бездельник, подбежавший с тем же намерением. Вспыхнула яростная ссора, которую раздули двое гвардейцев, вставших на сторону одного из бездельников, и точильщик, с таким же жаром стоявший за другого. Кто-то ударил, и в одно мгновение леди, вышедшая из кареты, оказалась в центре небольшой кучки разгорячённых, дерущихся людей, которые свирепо колотили друг друга кулаками и палками. Холмс бросился в толпу, чтобы защитить леди; но, едва добравшись до неё, он вскрикнул и упал на землю, и кровь обильно потекла у него по лицу. Когда он упал, гвардейцы пустились наутёк в одну сторону, а бездельники в другую, тогда как несколько лучше одетых людей, наблюдавших свалку, не принимая в ней участия, протиснулись вперёд, чтобы помочь леди и позаботиться о раненом. Ирен Адлер, как я всё ещё буду её называть, взбежала на крыльцо; но наверху она остановилась, и её великолепная фигура вырисовывалась на фоне освещённой прихожей; она оглядывалась на улицу.
— Бедный джентльмен сильно ранен? — спросила она.
— Он мёртв, — закричали несколько голосов.
— Нет, нет, он жив! — крикнул другой. — Но он умрёт, прежде чем вы довезёте его до больницы.
— Храбрый человек, — сказала какая-то женщина. — Если бы не он, они отняли бы у леди кошелёк и часы. Это была шайка, да ещё какая грубая. Ах, теперь он дышит.
— Нельзя ему лежать на улице. Можно внести его в дом, мэм?
— Конечно. Несите его в гостиную. Там удобный диван. Сюда, пожалуйста!
Медленно и торжественно его внесли в Брайони-лодж и уложили в главной комнате, а я по-прежнему следил за происходящим со своего поста у окна. Лампы были зажжены, но шторы не задёрнуты, так что я видел Холмса, лежавшего на диване. Не знаю, мучила ли его в ту минуту совесть за роль, которую он играл, но знаю, что никогда в жизни я так от души не стыдился самого себя, как тогда, когда увидел прекрасное создание, против которого я составлял заговор, и ту грацию и доброту, с какой она ухаживала за раненым. И всё же было бы чернейшим предательством по отношению к Холмсу отступить теперь от роли, которую он мне доверил. Я ожесточил сердце и вынул дымовую шашку из-под пальто. В конце концов, думал я, мы не причиняем ей вреда. Мы лишь мешаем ей причинить вред другому.
Холмс сел на диване, и я увидел, как он сделал движение человека, которому не хватает воздуха. Горничная бросилась к окну и распахнула его. В то же мгновение я увидел, как он поднял руку, и по этому сигналу бросил свою шашку в комнату с криком: «Пожар!» Не успело это слово сорваться с моих губ, как вся толпа зрителей, хорошо и плохо одетых, — джентльмены, конюхи и служанки — подхватила общий вопль: «Пожар!» Густые клубы дыма заполнили комнату и повалили в открытое окно. Я мельком увидел мечущиеся фигуры, а через минуту услышал изнутри голос Холмса, уверявшего всех, что тревога ложная. Проскользнув сквозь кричащую толпу, я пробрался на угол улицы, и через десять минут, к моей радости, рука моего друга оказалась в моей, и мы удалились от места переполоха. Несколько минут он шёл быстро и молча, пока мы не свернули на одну из тихих улиц, ведущих к Эджвер-роуд.
— Вы прекрасно справились, доктор, — заметил он. — Лучше и быть не могло. Всё в порядке.
— Фотография у вас?
— Я знаю, где она.
— Как же вы узнали?
— Она мне показала, как я и говорил.
— Я всё ещё ничего не понимаю.
— Не хочу делать из этого тайны, — сказал он, смеясь. — Дело было совсем простое. Вы, конечно, поняли, что все на улице были соучастниками. Все они были наняты на вечер.
— Я так и догадался.
— Потом, когда началась драка, у меня на ладони было немного влажной красной краски. Я бросился вперёд, упал, прижал руку к лицу и превратился в жалкое зрелище. Старый трюк.
— Это я тоже сообразил.
— Потом меня внесли в дом. Она обязана была меня принять. Что ей ещё оставалось? И внесли в гостиную, то есть в ту самую комнату, которую я подозревал. Фотография была либо там, либо в её спальне, и я твёрдо решил узнать, где именно. Меня положили на диван, я показал, что мне нужен воздух, им пришлось открыть окно, и тут настала ваша очередь.
— Чем же это вам помогло?
— Это было самое главное. Когда женщина думает, что её дом горит, она инстинктивно сразу бросается к той вещи, которой больше всего дорожит. Это совершенно неодолимый порыв, и я не раз им пользовался. Он пригодился мне в деле о скандале с подменой в Дарлингтоне, а также в истории с замком Арнсворт. Замужняя женщина хватает своего ребёнка; незамужняя тянется к шкатулке с драгоценностями. Так вот, мне было ясно, что у нашей сегодняшней дамы нет в доме ничего дороже того, что мы ищем. Она бросится спасать именно это. Тревога о пожаре была поднята превосходно. Дыма и криков хватило бы, чтобы потрясти и стальные нервы. Она откликнулась великолепно. Фотография лежит в нише за выдвижной панелью, прямо над правым шнурком звонка. Она мгновенно оказалась там, и я мельком увидел фотографию, когда она наполовину её вытащила. Когда я закричал, что тревога ложная, она положила её обратно, взглянула на шашку, выбежала из комнаты, и больше я её не видел. Я встал и, извинившись, ускользнул из дома. Я было заколебался, не попытаться ли сразу завладеть фотографией; но вошёл кучер, а он пристально за мной следил, так что безопаснее показалось подождать. Малейшая поспешность может всё погубить.
— А теперь? — спросил я.
— Наши поиски практически закончены. Завтра я зайду туда с королём, и с вами, если вы захотите пойти с нами. Нас проводят в гостиную ждать хозяйку, но, вероятно, когда она выйдет, она не найдёт ни нас, ни фотографии. Его величеству, может быть, будет приятно вернуть её собственными руками.
— А когда вы зайдёте?
— В восемь утра. Она ещё не встанет, так что поле будет свободно. К тому же нам нужно спешить, потому что этот брак может совершенно изменить её жизнь и привычки. Я должен без промедления телеграфировать королю.
Мы дошли до Бейкер-стрит и остановились у двери. Он искал в карманах ключ, когда кто-то, проходя мимо, сказал:
— Доброй ночи, мистер Шерлок Холмс.
На тротуаре в это время было несколько человек, но приветствие, казалось, исходило от стройного юноши в длинном пальто, который торопливо прошёл мимо.
— Я уже слышал этот голос, — сказал Холмс, вглядываясь в тускло освещённую улицу. — Интересно, кто же это, чёрт возьми, мог быть.
III.
В ту ночь я ночевал на Бейкер-стрит, и утром мы были заняты гренками и кофе, когда в комнату ворвался король Богемии.
— Она действительно у вас! — вскричал он, хватая Шерлока Холмса за оба плеча и жадно глядя ему в лицо.
— Ещё нет.
— Но вы надеетесь?
— Надеюсь.
— Тогда едем. Мне не терпится отправиться.
— Нужно взять кеб.
— Нет, моя карета ждёт.
— Тогда это упрощает дело. — Мы спустились и снова отправились в Брайони-лодж.
— Ирен Адлер вышла замуж, — заметил Холмс.
— Замуж! Когда?
— Вчера.
— Но за кого?
— За английского юриста по фамилии Нортон.
— Но она не может его любить.
— Я надеюсь, что любит.
— Почему же вы надеетесь?
— Потому что это избавило бы ваше величество от всяких опасений на будущее. Если леди любит мужа, она не любит ваше величество. Если она не любит ваше величество, у неё нет причин мешать планам вашего величества.
— Это верно. И всё же…! Что ж! Жаль, что она не моего круга! Какая бы из неё вышла королева! — Он погрузился в угрюмое молчание, которое не нарушалось, пока мы не остановились на Серпентайн-авеню.
Дверь Брайони-лодж была открыта, и на крыльце стояла пожилая женщина. Она насмешливо смотрела, как мы выходим из кареты.
— Мистер Шерлок Холмс, если не ошибаюсь? — сказала она.
— Я мистер Холмс, — ответил мой товарищ, глядя на неё вопросительно и довольно растерянно.
— Вот как! Хозяйка говорила мне, что вы, вероятно, зайдёте. Она уехала сегодня утром с мужем поездом в 5.15 с Чаринг-Кросс на континент.
— Что! — Шерлок Холмс отшатнулся, побелев от досады и изумления. — Вы хотите сказать, что она покинула Англию?
— Чтобы никогда не вернуться.
— А бумаги? — хрипло спросил король. — Всё пропало.
— Посмотрим. — Он оттолкнул служанку и бросился в гостиную, а король и я за ним. Мебель была раскидана во все стороны, полки разобраны, ящики выдвинуты, словно хозяйка второпях перерыла их перед бегством. Холмс кинулся к шнурку звонка, отодвинул маленькую задвижную дверцу и, запустив туда руку, вытащил фотографию и письмо. На фотографии была сама Ирен Адлер в вечернем платье, а письмо было надписано: «Шерлоку Холмсу, эсквайру. Оставить до востребования». Мой друг вскрыл его, и мы все трое прочли его вместе. Оно было датировано полуночью накануне и гласило:
«ДОРОГОЙ МИСТЕР ШЕРЛОК ХОЛМС, — вы и правда сделали это очень
хорошо. Вы меня совершенно провели. До самой тревоги о пожаре у
меня не было ни малейшего подозрения. Но потом, когда я поняла,
как выдала себя, я стала думать. Меня предостерегали против вас
ещё много месяцев назад. Мне говорили, что если король наймёт
сыщика, то это наверняка будете вы. И мне дали ваш адрес. И всё
же, несмотря на всё это, вы заставили меня открыть то, что хотели
узнать. Даже когда у меня зародились подозрения, мне трудно было
думать дурно о таком милом, добром старом священнике. Но вы
знаете, я ведь и сама училась на актрису. Мужской костюм для меня
не новость. Я часто пользуюсь той свободой, которую он даёт. Я
послала кучера Джона следить за вами, побежала наверх, надела,
как я это называю, свой костюм для прогулок и спустилась как раз тогда, когда вы уходили.
«Так вот, я проводила вас до вашей двери и
убедилась, что я действительно занимаю знаменитого
мистера Шерлока Холмса. Потом я довольно
неосторожно пожелала вам доброй ночи и отправилась в Темпл к мужу.
«Мы оба решили, что лучший выход — бегство, раз нас преследует
такой грозный противник; так что, придя завтра, вы найдёте
гнездо пустым. Что до фотографии, ваш клиент может спать
спокойно. Я люблю и любима человеком лучше его. Король может
поступать как ему угодно, не встречая помех от той, с кем он
жестоко обошёлся. Я храню её только ради собственной защиты,
чтобы у меня всегда было оружие, которое оградит меня от любых
шагов, какие он мог бы предпринять в будущем. Я оставляю
фотографию, которую ему, может быть, захочется иметь; и остаюсь, дорогой мистер Шерлок Холмс,
«Искренне ваша,
ИРЕН НОРТОН, урождённая АДЛЕР».
— Что за женщина — о, что за женщина! — воскликнул король Богемии, когда мы все трое прочли это послание. — Разве я не говорил вам, как она находчива и решительна? Разве не вышла бы из неё превосходная королева? Не жаль ли, что она не моего уровня?
— Судя по тому, что я видел, эта леди и в самом деле совсем другого уровня, чем ваше величество, — холодно сказал Холмс. — Мне жаль, что я не смог довести дело вашего величества до более успешного конца.
— Напротив, дорогой сэр, — вскричал король, — ничего не может быть успешнее. Я знаю, что её слово нерушимо. Фотография теперь в такой же безопасности, как если бы она была в огне.
— Я рад слышать это от вашего величества.
— Я бесконечно вам обязан. Прошу, скажите, чем я могу вас вознаградить. Этот перстень… — Он снял с пальца изумрудный перстень в виде змеи и протянул его на ладони.
— У вашего величества есть вещь, которую я ценил бы ещё больше, — сказал Холмс.
— Вам стоит только назвать её.
— Эта фотография!
Король изумлённо уставился на него.
— Фотография Ирен! — воскликнул он. — Разумеется, если вы её хотите.
— Благодарю ваше величество. Тогда в этом деле больше делать нечего. Имею честь пожелать вам доброго утра. — Он поклонился и, отвернувшись, не заметив руки, которую протянул ему король, отправился вместе со мной к себе домой.
Вот как великий скандал угрожал королевству Богемия и как лучшие планы мистера Шерлока Холмса были побиты женским умом. Он, бывало, подшучивал над женской сообразительностью, но в последнее время я этого от него не слышал. А когда он говорит об Ирен Адлер или упоминает её фотографию, то всегда не иначе как под почётным титулом: та женщина.