Однажды прошлой осенью я зашёл к моему другу, мистеру
Шерлоку Холмсу, и застал его в глубокой беседе с очень
полным, краснолицым пожилым джентльменом с
огненно-рыжими волосами. Извинившись за вторжение, я
хотел было уйти, но Холмс резко втащил меня в комнату и закрыл за мной дверь.
— Вы никак не могли прийти в более удачное время, дорогой Уотсон, — сердечно сказал он.
— Я боялся, что вы заняты.
— Так и есть. Очень занят.
— Тогда я могу подождать в соседней комнате.
— Вовсе нет. Этот джентльмен, мистер Уилсон, был моим партнёром и помощником во многих самых удачных моих делах, и я не сомневаюсь, что и в вашем деле он будет мне весьма полезен.
Толстый джентльмен привстал со стула и кивнул в знак приветствия, бросив быстрый вопросительный взгляд маленьких, заплывших жиром глаз.
— Садитесь на диван, — сказал Холмс, снова опускаясь в кресло и сводя кончики пальцев, как он обычно делал, когда был в судейском настроении. — Я знаю, дорогой Уотсон, что вы разделяете мою любовь ко всему причудливому, ко всему, что выходит за пределы условностей и скучной рутины повседневной жизни. Вы показали свой вкус к этому тем усердием, с каким вы описываете — и, простите мне это замечание, отчасти приукрашиваете — столь многие мои маленькие приключения.
— Ваши дела и в самом деле чрезвычайно меня занимали, — заметил я.
— Вы помните, я на днях говорил, перед тем как мы взялись за очень простую задачу, которую задала нам мисс Мэри Сазерленд, что за странными явлениями и необычайными сочетаниями надо обращаться к самой жизни, которая всегда гораздо смелее любого усилия воображения.
— Утверждение, в котором я позволил себе усомниться.
— Позволили, доктор, но тем не менее вам придётся согласиться со мной, иначе я буду громоздить на вас факт за фактом, пока ваш разум не сломится под ними и не признает мою правоту. Так вот, мистер Джабез Уилсон был так любезен, что зашёл ко мне сегодня утром и начал рассказ, который обещает быть одним из самых необычных, какие я слышал за последнее время. Вы слышали, как я говорил, что самые странные и неповторимые вещи очень часто связаны не с крупными, а с мелкими преступлениями, а иногда и с такими случаями, где вообще можно усомниться, совершено ли преступление. Судя по тому, что я слышал, я не могу сказать, есть ли в нынешнем деле преступление или нет, но ход событий, несомненно, один из самых необычных, о каких мне доводилось слышать. Может быть, мистер Уилсон, вы будете так добры начать ваш рассказ сначала? Я прошу вас не только потому, что мой друг доктор Уотсон не слышал его начала, но и потому, что необычный характер истории заставляет меня желать услышать из ваших уст все подробности. Как правило, услышав хотя бы слабый намёк на ход событий, я могу руководствоваться тысячами других подобных случаев, которые приходят мне на память. В нынешнем же случае я вынужден признать, что факты, насколько я могу судить, единственны в своём роде.
Дородный клиент с видом некоторой гордости выпятил грудь и вытащил из внутреннего кармана пальто грязную, измятую газету. Пока он, вытянув шею и разложив газету на колене, просматривал столбец объявлений, я хорошенько разглядел этого человека и постарался, по примеру моего товарища, прочесть те указания, которые могли дать его одежда или внешность.
Однако мой осмотр дал мне немного. Наш посетитель носил все признаки самого заурядного британского торговца — тучного, напыщенного и медлительного. На нём были довольно мешковатые серые брюки в мелкую клетку, не слишком чистый чёрный сюртук, расстёгнутый спереди, и серовато-коричневый жилет с тяжёлой медной цепочкой, на которой в виде украшения болтался квадратный кусочек металла с дырочкой. Потёртый цилиндр и выцветшее коричневое пальто с измятым бархатным воротником лежали рядом с ним на стуле. В общем, как я ни смотрел, ничего примечательного в этом человеке не было, кроме пылающей рыжей головы и выражения крайней досады и недовольства на лице.
Быстрый глаз Шерлока Холмса уловил, чем я занят, и, заметив мои вопросительные взгляды, он с улыбкой покачал головой. — Помимо очевидных фактов, что он когда-то занимался физическим трудом, что он нюхает табак, что он масон, что он бывал в Китае и что в последнее время он много писал, я ничего больше вывести не могу.
Мистер Джабез Уилсон выпрямился на стуле, не отрывая указательного пальца от газеты, но глядя на моего товарища.
— Скажите на милость, мистер Холмс, как вы всё это узнали? — спросил он. — Как вы узнали, к примеру, что я занимался физическим трудом? Это истинная правда, я начинал корабельным плотником.
— По вашим рукам, дорогой сэр. Ваша правая рука заметно больше левой. Вы ею работали, и мускулы на ней развиты сильнее.
— Ну, а табак и масонство?
— Не стану оскорблять ваш ум объяснениями, как я это прочёл, тем более что вы, довольно вопреки строгим правилам вашего ордена, носите булавку с циркулем и наугольником.
— Ах, конечно, я и забыл. А письмо?
— Что ещё может означать правая манжета, так сильно залоснившаяся на пять дюймов, и левый рукав с протёртым местом у локтя, которым вы опираетесь на стол?
— Ну, а Китай?
— Рыбка, вытатуированная у вас как раз над правым запястьем, могла быть сделана только в Китае. Я немного изучал татуировки и даже внёс свою лепту в литературу о них. Приём окрашивать рыбью чешую в нежно-розовый цвет свойствен только Китаю. А когда я вдобавок вижу китайскую монету, висящую на вашей часовой цепочке, дело становится ещё проще.
Мистер Джабез Уилсон тяжело рассмеялся. — Ну и ну! — сказал он. — Сперва я подумал, что вы сделали что-то очень умное, а теперь вижу, что ничего особенного тут и не было.
— Я начинаю думать, Уотсон, — сказал Холмс, — что делаю ошибку, объясняя. «Omne ignotum pro magnifico» — всё неизвестное кажется великолепным, — как вы знаете, и моя скромная репутация, какая уж она есть, потерпит крушение, если я буду так откровенен. Вы не можете найти объявление, мистер Уилсон?
— Да, теперь нашёл, — ответил тот, упираясь толстым красным пальцем в середину столбца. — Вот оно. С этого всё и началось. Прочтите сами, сэр.
Я взял у него газету и прочёл следующее:
«СОЮЗУ РЫЖИХ. В силу завещания покойного Иезекии Хопкинса из Ливана, Пенсильвания, США, открылась ещё одна вакансия, дающая члену Союза право на жалованье в 4 фунта в неделю за чисто номинальные услуги. Принимаются все рыжие мужчины, здоровые телом и духом и старше двадцати одного года. Обращаться лично в понедельник в одиннадцать часов к Дункану Россу в контору Союза, Попс-Корт, 7, Флит-стрит».
— Что бы это могло значить? — воскликнул я, дважды перечитав это необычайное объявление.
Холмс хихикнул и заёрзал в кресле, как обычно, когда бывал в отличном расположении духа. — Немножко в стороне от проторённой дороги, не правда ли? — сказал он. — А теперь, мистер Уилсон, начинайте с самого начала и расскажите нам всё о себе, о своих домашних и о том, как это объявление сказалось на вашей судьбе. А вы, доктор, сначала запишите название газеты и дату.
— Это «Морнинг кроникл» от 27 апреля 1890 года. Ровно два месяца назад.
— Очень хорошо. Итак, мистер Уилсон?
— Ну, всё как я вам рассказывал, мистер Шерлок Холмс, — сказал Джабез Уилсон, вытирая лоб. — У меня маленькая ссудная касса на Кобург-сквер, недалеко от Сити. Дело небольшое, и в последние годы оно едва даёт мне на жизнь. Прежде я мог держать двух помощников, а теперь держу только одного; и мне было бы трудно платить и ему, если бы он не согласился работать за полжалованья, чтобы научиться делу.
— Как зовут этого услужливого юношу? — спросил Шерлок Холмс.
— Его зовут Винсент Сполдинг, и он не такой уж юноша. Трудно сказать, сколько ему лет. Лучшего помощника мне и желать нечего, мистер Холмс; и я прекрасно знаю, что он мог бы устроиться получше и зарабатывать вдвое больше, чем могу платить ему я. Но в конце концов, если он доволен, зачем мне вбивать ему в голову такие мысли?
— В самом деле, зачем? Вам, похоже, очень повезло, что у вас служит человек, который берёт меньше рыночной цены. В наше время хозяевам это нечасто выпадает. Не знаю, не так ли примечателен ваш помощник, как ваше объявление.
— О, у него есть и недостатки, — сказал мистер Уилсон. — Такого любителя фотографии свет не видывал. Щёлкает аппаратом, вместо того чтобы совершенствовать ум, а потом ныряет в подвал, как кролик в нору, проявлять свои снимки. Это главный его недостаток, а в целом он хороший работник. Порока в нём нет.
— Он, я полагаю, всё ещё у вас?
— Да, сэр. Он да девочка лет четырнадцати, которая немножко стряпает попросту и прибирает, — вот и всё, кто у меня в доме, потому что я вдовец и семьи у меня никогда не было. Живём мы втроём очень тихо, сэр; крыша над головой есть, долги платим, а больше ничего и не делаем.
— Первое, что нас выбило из колеи, было то объявление. Сполдинг спустился в контору ровно восемь недель назад, с этой самой газетой в руке, и говорит:
— «Эх, мистер Уилсон, вот бы мне быть рыжим, ей-богу».
— «Это почему?» — спрашиваю я.
— «Да вот, — говорит он, — опять вакансия в Союзе рыжих. Тому, кто её получит, это целое маленькое состояние, а вакансий, я так понимаю, больше, чем людей, так что попечители не знают, куда девать деньги. Если бы только мои волосы поменяли цвет, вот вам готовое тёплое местечко, только входи».
— «А что это такое?» — спросил я. Видите ли, мистер Холмс, я большой домосед, и так как дела сами приходили ко мне, а не мне приходилось за ними ходить, я частенько неделями не переступал порога. Поэтому я мало знал о том, что делается на свете, и всегда был рад какой-нибудь новости.
— «Вы что, никогда не слыхали о Союзе рыжих?» — спросил он, вытаращив глаза.
— «Никогда».
— «Вот удивительно, ведь вы и сами могли бы получить одну из вакансий».
— «А сколько они дают?» — спросил я.
— «О, всего какую-нибудь пару сотен в год, но работа лёгкая и не очень мешает другим занятиям».
— Ну, вы легко можете представить, что я навострил уши, потому что дела уже несколько лет шли неважно, и лишняя пара сотен очень бы пригодилась.
— «Расскажите-ка мне всё толком», — сказал я.
— «Что ж, — сказал он, показывая мне объявление, — вы сами видите, что в Союзе есть вакансия, а вот и адрес, куда обращаться за подробностями. Насколько я понимаю, Союз основал американский миллионер Иезекия Хопкинс, большой чудак. Он сам был рыжий и очень сочувствовал всем рыжим; поэтому, когда он умер, оказалось, что он оставил своё огромное состояние попечителям с указанием тратить проценты на то, чтобы доставлять тёплые местечки людям с волосами этого цвета. Говорят, платят великолепно, а делать почти нечего».
— «Но ведь тогда, — сказал я, — явятся миллионы рыжих».
— «Не так много, как вы думаете, — ответил он. — Видите ли, туда берут только лондонцев, и только взрослых. Этот американец в молодости уехал из Лондона и хотел сделать доброе дело старому городу. А ещё я слыхал, что нечего и пытаться, если волосы у вас светло-рыжие, или тёмно-рыжие, или какие угодно, кроме настоящих ярких, пылающих, огненно-рыжих. Вот если бы вы захотели, мистер Уилсон, вас бы сразу взяли; но, может быть, вам не стоит и беспокоиться из-за нескольких сотен фунтов».
— А ведь это факт, джентльмены, как вы и сами видите, что волосы у меня очень густого и сочного оттенка, так что мне показалось, что, если дело дойдёт до соперничества, у меня шансов не меньше, чем у любого, кого я встречал. Винсент Сполдинг, похоже, так много об этом знал, что я подумал, что он может пригодиться, и просто велел ему закрыть ставни на весь день и сразу идти со мной. Он был очень рад отдохнуть, так что мы закрыли лавочку и отправились по адресу, указанному в объявлении.
— Никогда больше не надеюсь увидеть такое зрелище, мистер Холмс. С севера, с юга, с востока и с запада все, у кого в волосах был хоть оттенок рыжего, притопали в Сити по объявлению. Флит-стрит была забита рыжими, а Попс-Корт походил на тележку разносчика апельсинов. Я бы не подумал, что во всей стране столько рыжих, сколько собрало одно это объявление. Каких только оттенков там не было — соломенный, лимонный, оранжевый, кирпичный, как у ирландского сеттера, печёночный, глиняный; но, как и говорил Сполдинг, настоящего ярко-огненного цвета было немного. Когда я увидел, сколько народу ждёт, я в отчаянии хотел было отказаться; но Сполдинг и слышать об этом не хотел. Как ему это удалось, я не мог себе представить, но он толкал, тянул и пихал, пока не протащил меня сквозь толпу к самой лестнице, которая вела в контору. На лестнице шёл двойной поток: одни поднимались с надеждой, другие спускались удручённые; но мы протиснулись как могли и вскоре очутились в конторе.
— Ваши приключения весьма занимательны, — заметил Холмс, когда клиент замолчал и освежил свою память огромной понюшкой табаку. — Прошу вас, продолжайте ваш очень интересный рассказ.
— В конторе не было ничего, кроме двух деревянных стульев и соснового стола, за которым сидел маленький человек, ещё рыжее меня. Каждому подходившему кандидату он говорил несколько слов, а потом всякий раз ухитрялся найти в нём какой-нибудь изъян, из-за которого тот не годился. Получить вакансию, выходит, было не так-то просто. Однако, когда подошла наша очередь, маленький человек отнёсся ко мне гораздо благосклоннее, чем к остальным, и, когда мы вошли, закрыл дверь, чтобы поговорить с нами наедине.
— «Это мистер Джабез Уилсон, — сказал мой помощник, — и он желает занять вакансию в Союзе».
— «И он превосходно для неё подходит, — ответил тот. — Он отвечает всем требованиям. Не припомню, когда я видел что-нибудь столь великолепное». Он отступил на шаг, склонил голову набок и смотрел на мои волосы, пока мне не стало совсем неловко. Потом вдруг бросился вперёд, крепко пожал мне руку и горячо поздравил с успехом.
— «Колебаться было бы несправедливо, — сказал он. — Но вы, я уверен, извините меня, если я приму очевидную меру предосторожности». С этими словами он вцепился мне в волосы обеими руками и дёргал, пока я не завопил от боли. «У вас слёзы на глазах, — сказал он, отпуская меня. — Я вижу, что всё как следует. Но нам приходится быть осторожными: нас дважды обманывали парики и один раз краска. Я мог бы порассказать вам о сапожном варе такое, что вам стало бы противно человеческое естество». Он подошёл к окну и во весь голос прокричал в него, что вакансия занята. Снизу донёсся стон разочарования, и народ толпами разошёлся в разные стороны, пока не осталось ни одной рыжей головы, кроме моей и управляющего.
— «Моя фамилия, — сказал он, — Дункан Росс, и я сам получаю пенсию из фонда, оставленного нашим благородным благодетелем. Вы женаты, мистер Уилсон? У вас есть семья?»
— Я ответил, что нет.
— Лицо его тотчас вытянулось.
— «Боже мой! — сказал он серьёзно. — Это очень серьёзно! Мне жаль это слышать. Фонд, конечно, предназначен не только для содержания рыжих, но и для их размножения и распространения. Крайне досадно, что вы холостяк».
— Тут лицо у меня вытянулось, мистер Холмс, потому что я подумал, что вакансии мне всё-таки не видать; но, поразмыслив несколько минут, он сказал, что всё будет в порядке.
— «Будь на вашем месте другой, — сказал он, — это возражение могло бы стать роковым, но для человека с такими волосами, как у вас, мы должны сделать исключение. Когда вы сможете приступить к своим новым обязанностям?»
— «Ну, это немножко неудобно, у меня ведь уже есть дело», — сказал я.
— «О, об этом не беспокойтесь, мистер Уилсон! — сказал Винсент Сполдинг. — Я за ним присмотрю».
— «А в какие часы?» — спросил я.
— «С десяти до двух».
— А в ссудной кассе дела делаются больше по вечерам, мистер Холмс, особенно в четверг и пятницу вечером, перед днём получки; так что мне очень подходило подработать немного по утрам. К тому же я знал, что помощник у меня хороший и управится со всем, что подвернётся.
— «Это мне вполне подходит, — сказал я. — А жалованье?»
— «Четыре фунта в неделю».
— «А работа?»
— «Чисто номинальная».
— «Что вы называете чисто номинальной?»
— «Ну, всё это время вы должны находиться в конторе или по крайней мере в здании. Если вы уйдёте, вы навсегда лишаетесь места. В завещании на этот счёт сказано совершенно ясно. Вы нарушаете условия, если в эти часы хоть на шаг отлучитесь из конторы».
— «Всего четыре часа в день, мне и в голову не придёт уходить», — сказал
я.
— «Никакие оправдания не помогут, — сказал мистер Дункан Росс, — ни болезнь, ни дела, ни что-либо иное. Вы должны оставаться там, или потеряете место».
— «А работа?»
— «Переписывать „Британскую энциклопедию“. Вон в том шкафу её первый том. Чернила, перья и промокательную бумагу вы приносите свои, а мы даём этот стол и стул. Вы будете готовы завтра?»
— «Конечно», — ответил я.
— «Тогда до свидания, мистер Джабез Уилсон, и позвольте ещё раз поздравить вас с важным постом, который вам посчастливилось получить». Он с поклоном проводил меня из комнаты, и я пошёл домой со своим помощником, не зная толком, что сказать и что делать, — так я был рад своей удаче.
— Так вот, я весь день думал об этом деле, и к вечеру опять приуныл, потому что совершенно убедил себя, что всё это, должно быть, какой-то большой розыгрыш или мошенничество, хотя какова его цель, я и представить себе не мог. Совсем невероятно казалось, чтобы кто-нибудь мог составить такое завещание или платить такие деньги за такое простое дело, как переписывание «Британской энциклопедии». Винсент Сполдинг как мог старался меня подбодрить, но к ночи я уже отговорил себя от всей этой затеи. Однако утром я решил всё-таки сходить посмотреть, купил пузырёк чернил за пенни и с гусиным пером и семью листами писчей бумаги отправился на Попс-Корт.
— И вот, к моему удивлению и радости, всё оказалось в полном порядке. Стол был для меня приготовлен, и мистер Дункан Росс был там, чтобы проследить, как я возьмусь за работу. Он велел мне начать с буквы «А» и ушёл; но время от времени он заглядывал посмотреть, всё ли у меня в порядке. В два часа он пожелал мне всего доброго, похвалил за то, сколько я написал, и запер за мной дверь конторы.
— Так продолжалось день за днём, мистер Холмс, а в субботу управляющий пришёл и выложил мне четыре золотых соверена за неделю работы. То же самое было и на следующей неделе, и через неделю. Каждое утро я был там в десять и каждый день уходил в два. Постепенно мистер Дункан Росс стал заходить только раз за утро, а потом, через некоторое время, и вовсе перестал. Но я, конечно, ни на миг не решался выйти из комнаты, потому что не знал, когда он может прийти, а место было такое хорошее и так мне подходило, что я не стал бы рисковать им.
— Так прошло восемь недель, и я написал об аббатах, и об аббревиатурах, и об агрономии, и об архитектуре, и об Аттике, и надеялся при усердии скоро добраться до буквы «Б». Бумага обошлась мне недёшево, и я почти заполнил своими записями целую полку. И вдруг всё это дело кончилось.
— Кончилось?
— Да, сэр. Не далее как сегодня утром. Я, как обычно, пришёл на работу в десять часов, но дверь была закрыта и заперта, а посреди филёнки гвоздиком был прибит квадратный кусочек картона. Вот он, можете прочесть сами.
Он поднял кусок белого картона размером с листок почтовой бумаги. На нём было написано:
«СОЮЗ РЫЖИХ РАСПУЩЕН. 9 октября 1890 г.»
Мы с Шерлоком Холмсом смотрели на это краткое объявление и на огорчённое лицо за ним, пока комическая сторона дела не взяла верх над всеми прочими соображениями, и мы оба не расхохотались.
— Не вижу тут ничего особенно смешного, — вскричал наш клиент, покраснев до корней своих огненных волос. — Если вы ничего не можете, кроме как смеяться надо мной, я могу пойти в другое место.
— Нет, нет, — воскликнул Холмс, усаживая его обратно на стул, с которого тот было привстал. — Право, я ни за что на свете не упустил бы вашего дела. Оно так освежающе необычно. Но в нём, простите мне это замечание, есть кое-что немножко смешное. Скажите, что вы предприняли, когда нашли на двери эту карточку?
— Я был ошеломлён, сэр. Я не знал, что делать. Потом я обошёл соседние конторы, но там, похоже, никто ничего об этом не знал. Наконец я пошёл к хозяину дома, бухгалтеру, который живёт на первом этаже, и спросил, не может ли он сказать мне, что сталось с Союзом рыжих. Он сказал, что никогда не слыхал ни о каком таком обществе. Тогда я спросил его, кто такой мистер Дункан Росс. Он ответил, что это имя ему незнакомо.
— «Ну, — сказал я, — джентльмен из четвёртого номера».
— «Что, рыжий?»
— «Да».
— «А, — сказал он, — его зовут Уильям Моррис. Он стряпчий и временно пользовался моей комнатой, пока не будет готово его новое помещение. Он съехал вчера».
— «Где я могу его найти?»
— «О, в его новой конторе. Он сказал мне адрес. Да, Кинг-Эдуард-стрит, 17, возле собора Святого Павла».
— Я отправился туда, мистер Холмс, но, когда пришёл по этому адресу, там оказалась фабрика искусственных коленных чашечек, и никто там слыхом не слыхал ни о мистере Уильяме Моррисе, ни о мистере Дункане Россе.
— И что же вы сделали тогда? — спросил Холмс.
— Я пошёл домой на Сакс-Кобург-сквер и посоветовался с помощником. Но он ничем не мог мне помочь. Он мог только сказать, что, если я подожду, мне придёт известие по почте. Но этого мне было мало, мистер Холмс. Я не хотел без борьбы терять такое место, и, так как я слышал, что вы любезно даёте советы бедным людям, которые в них нуждаются, я прямо пришёл к вам.
— И поступили очень мудро, — сказал Холмс. — Ваше дело в высшей степени примечательно, и я с удовольствием им займусь. Судя по тому, что вы рассказали, я думаю, что с ним, возможно, связаны вещи более серьёзные, чем может показаться на первый взгляд.
— Куда уж серьёзнее! — сказал мистер Джабез Уилсон. — Я ведь потерял четыре фунта в неделю.
— Что касается лично вас, — заметил Холмс, — я не вижу, чтобы у вас были какие-нибудь претензии к этому необычайному союзу. Напротив, вы, насколько я понимаю, стали богаче фунтов на тридцать, не говоря уже о подробных знаниях, которые вы приобрели по всем предметам на букву «А». Вы ничего из-за них не потеряли.
— Нет, сэр. Но я хочу разузнать о них, кто они такие и зачем сыграли со мной эту шутку — если это была шутка. Шутка им обошлась довольно дорого: она стоила им тридцать два фунта.
— Мы постараемся выяснить для вас эти вопросы. А сначала один-два вопроса, мистер Уилсон. Этот ваш помощник, который первым обратил ваше внимание на объявление, — давно ли он у вас служил?
— Тогда — около месяца.
— Как он к вам попал?
— Пришёл по объявлению.
— Он был единственным, кто пришёл?
— Нет, их было с дюжину.
— Почему вы выбрали его?
— Потому что он был расторопен и соглашался на малую плату.
— На полжалованья, собственно.
— Да.
— Каков он из себя, этот Винсент Сполдинг?
— Маленький, плотный, очень проворный, на лице ни волоска, хотя ему под тридцать. На лбу белое пятно от кислоты.
Холмс в сильном волнении выпрямился в кресле. — Я так и думал, — сказал он. — Вы никогда не замечали, что у него проколоты уши для серёг?
— Да, сэр. Он рассказывал, что ему проколола их цыганка, когда он был мальчишкой.
— Гм! — сказал Холмс, откидываясь назад в глубокой задумчивости. — Он всё ещё у вас?
— О да, сэр; я только что от него.
— А ваши дела велись в ваше отсутствие?
— Жаловаться не на что, сэр. По утрам работы всегда немного.
— Довольно, мистер Уилсон. Через день-другой я с удовольствием выскажу вам своё мнение об этом деле. Сегодня суббота, и я надеюсь, что к понедельнику мы придём к заключению.
— Ну, Уотсон, — сказал Холмс, когда наш посетитель ушёл, — что вы обо всём этом думаете?
— Ничего не думаю, — откровенно ответил я. — Это в высшей степени таинственное дело.
— Как правило, — сказал Холмс, — чем причудливее вещь, тем менее таинственной она оказывается. По-настоящему загадочны как раз обыденные, бесцветные преступления, точно так же как обыденное лицо труднее всего опознать. Но в этом деле мне надо спешить.
— Что же вы будете делать? — спросил я.
— Курить, — ответил он. — Это задачка на добрых три трубки, и я прошу вас не говорить со мной минут пятьдесят. — Он свернулся в кресле, подтянув худые колени к своему ястребиному носу, и так сидел с закрытыми глазами, а чёрная глиняная трубка торчала у него изо рта, как клюв какой-то диковинной птицы. Я уже решил, что он заснул, да и сам клевал носом, когда он вдруг вскочил с кресла с видом человека, который принял решение, и положил трубку на каминную полку.
— Сегодня днём в Сент-Джеймс-холле играет Сарасате, — заметил он. — Что скажете, Уотсон? Могут пациенты отпустить вас на несколько часов?
— Мне сегодня нечего делать. Моя практика никогда не отнимает у меня много времени.
— Тогда надевайте шляпу и идёмте. Сначала я пройду через Сити, а по дороге мы можем позавтракать. Я вижу, в программе много немецкой музыки, а она мне больше по вкусу, чем итальянская или французская. Она располагает к самоуглублению, а мне как раз нужно углубиться в себя. Идёмте!
Мы доехали подземкой до Олдерсгейта, и короткая прогулка привела нас на Сакс-Кобург-сквер, место действия странной истории, которую мы выслушали утром. Это был тесный, маленький, бедный, но претендующий на благородство уголок, где четыре ряда грязноватых двухэтажных кирпичных домов смотрели на маленький огороженный садик, в котором лужайка, заросшая сорной травой, и несколько кустов поблёкшего лавра вели тяжёлую борьбу с дымным и неблагоприятным воздухом. Три позолоченных шара и коричневая вывеска с белыми буквами «ДЖАБЕЗ УИЛСОН» на угловом доме указывали место, где вёл свои дела наш рыжий клиент. Шерлок Холмс остановился перед домом, склонив голову набок, и оглядел его со всех сторон; глаза его ярко блестели из-под прищуренных век. Потом он медленно прошёл по улице, затем вернулся к углу, всё так же пристально разглядывая дома. Наконец он вернулся к ссудной кассе и, два или три раза сильно стукнув тростью по мостовой, подошёл к двери и постучал. Её тотчас открыл бойкий на вид, чисто выбритый молодой человек и пригласил его войти.
— Спасибо, — сказал Холмс, — я только хотел спросить, как отсюда пройти на Стрэнд.
— Третий поворот направо, четвёртый налево, — тут же ответил помощник и закрыл дверь.
— Ловкий малый, — заметил Холмс, когда мы отошли. — По-моему, он четвёртый по ловкости человек в Лондоне, а по дерзости, пожалуй, может претендовать и на третье место. Я кое-что о нём знал и прежде.
— Очевидно, — сказал я, — помощник мистера Уилсона много значит в этой тайне Союза рыжих. Я уверен, что вы спросили дорогу только для того, чтобы на него посмотреть.
— Не на него.
— На что же?
— На колени его брюк.
— И что вы увидели?
— То, что ожидал увидеть.
— Зачем вы стучали по мостовой?
— Дорогой доктор, сейчас время наблюдать, а не разговаривать. Мы разведчики во вражеской стране. Кое-что о Сакс-Кобург-сквер мы знаем. Теперь исследуем то, что лежит за ней.
Улица, на которой мы оказались, свернув за угол с уединённой Сакс-Кобург-сквер, представляла с ней такой же контраст, как лицевая сторона картины с изнанкой. Это была одна из главных артерий, по которым движение из Сити шло на север и на запад. Мостовая была запружена огромным потоком торговли, катившимся двойной волной в город и из города, а тротуары чернели от спешащего роя пешеходов. Глядя на ряд прекрасных магазинов и величественных деловых зданий, трудно было поверить, что с другой стороны они вплотную примыкают к поблёкшей, застывшей площади, которую мы только что покинули.
— Позвольте, — сказал Холмс, стоя на углу и окидывая взглядом ряд домов, — я хотел бы просто запомнить, в каком порядке здесь стоят дома. Точно знать Лондон — моя слабость. Вот табачная лавка Мортимера, маленькая газетная лавочка, кобургское отделение Городского и пригородного банка, вегетарианский ресторан и каретное депо Макфарлейна. Это доводит нас до следующего квартала. А теперь, доктор, работа наша сделана, пора и поразвлечься. Сэндвич и чашка кофе, а потом в страну скрипок, где всё — сладость, тонкость и гармония, и нет рыжих клиентов, которые донимали бы нас своими загадками.
Мой друг был страстным любителем музыки: он не только сам весьма искусно играл, но и сочинял музыку, и сочинял незаурядно. Весь день он сидел в партере, окутанный самым совершенным блаженством, тихонько помахивая длинными тонкими пальцами в такт музыке, и его мягко улыбающееся лицо и томные, мечтательные глаза так мало походили на лицо Холмса-ищейки, Холмса — неумолимого, острого умом, скорого на руку сыщика, как только можно себе представить. В его необычном характере попеременно брали верх две натуры, и его крайняя точность и проницательность были, как я часто думал, реакцией против поэтического и созерцательного настроения, которое порой в нём преобладало. Качание его натуры бросало его от крайней вялости к всепоглощающей энергии; и, как я хорошо знал, никогда он не был так по-настоящему грозен, как тогда, когда целыми днями валялся в кресле среди своих импровизаций и старинных фолиантов. Именно тогда на него внезапно находила жажда охоты, и его блестящая сила рассуждения поднималась до уровня интуиции, так что люди, незнакомые с его методами, косились на него, как на человека, чьё знание не таково, как у прочих смертных. Когда я увидел его в тот день в Сент-Джеймс-холле так глубоко погружённым в музыку, я почувствовал, что для тех, на кого он решил устроить охоту, могут настать дурные времена.
— Вам, наверное, хочется домой, доктор, — заметил он, когда мы вышли.
— Да, пожалуй.
— А у меня есть дело, которое займёт несколько часов. Это дело на Кобург-сквер серьёзное.
— Почему серьёзное?
— Замышляется крупное преступление. У меня есть все основания полагать, что мы успеем его предотвратить. Но то, что сегодня суббота, несколько осложняет дело. Сегодня ночью мне понадобится ваша помощь.
— В котором часу?
— В десять будет не слишком поздно.
— Я буду на Бейкер-стрит в десять.
— Очень хорошо. И вот что, доктор: может быть небольшая опасность, так что будьте добры, положите в карман свой армейский револьвер. — Он махнул рукой, повернулся на каблуках и в одно мгновение исчез в толпе.
Надеюсь, я не тупее моих ближних, но в отношениях с Шерлоком Холмсом меня всегда угнетало чувство собственной глупости. Вот я слышал то, что слышал он, видел то, что видел он, и всё же из его слов было ясно, что он отчётливо видит не только то, что произошло, но и то, что вот-вот произойдёт, тогда как мне всё дело казалось по-прежнему путаным и нелепым. Пока я ехал домой в Кенсингтон, я обдумывал всё — от необычайной истории рыжего переписчика энциклопедии до посещения Сакс-Кобург-сквер и зловещих слов, которыми он со мной простился. Что это за ночная экспедиция и зачем мне идти вооружённым? Куда мы пойдём и что будем делать? Холмс намекнул мне, что этот гладколицый помощник ростовщика — грозный человек, человек, который может вести глубокую игру. Я пытался разгадать загадку, но в отчаянии бросил и отложил дело, пока ночь не принесёт объяснения.
Было четверть десятого, когда я вышел из дому, пересёк парк и по Оксфорд-стрит дошёл до Бейкер-стрит. У двери стояли два кеба, и, войдя в коридор, я услышал наверху голоса. Войдя в комнату, я застал Холмса в оживлённой беседе с двумя мужчинами: в одном я узнал Питера Джонса, агента официальной полиции, а другой был длинный, худой человек с печальным лицом, в очень блестящем цилиндре и в угнетающе респектабельном сюртуке.
— Ага! Наша компания в сборе, — сказал Холмс, застёгивая бушлат и снимая с вешалки тяжёлый охотничий хлыст. — Уотсон, вы, кажется, знакомы с мистером Джонсом из Скотленд-Ярда? Позвольте представить вам мистера Мерриуэзера, который будет нашим спутником в сегодняшнем ночном приключении.
— Опять охотимся парой, доктор, видите, — сказал Джонс своим важным тоном. — Наш друг — удивительный мастер поднимать дичь. Ему нужна только старая собака, чтобы помочь загнать зверя.
— Надеюсь, что в конце нашей охоты мы не окажемся в дураках, — мрачно заметил мистер Мерриуэзер.
— На мистера Холмса вы вполне можете положиться, сэр, — свысока сказал полицейский агент. — У него свои маленькие методы, которые, если он позволит мне так выразиться, чуточку слишком теоретичны и фантастичны, но задатки сыщика в нём есть. Не будет преувеличением сказать, что раз или два, как в деле об убийстве Шолто и о сокровищах Агры, он оказался ближе к истине, чем официальная полиция.
— О, раз вы так говорите, мистер Джонс, то всё в порядке, — почтительно сказал незнакомец. — И всё же, признаюсь, мне недостаёт моего роббера. Это первый субботний вечер за двадцать семь лет, когда я не играю свой роббер.
— Думаю, вы увидите, — сказал Шерлок Холмс, — что сегодня ночью вы будете играть на более высокую ставку, чем когда-либо, и что игра будет увлекательнее. Для вас, мистер Мерриуэзер, ставка будет около тридцати тысяч фунтов; а для вас, Джонс, — человек, которого вы так хотите схватить.
— Джон Клей, убийца, вор, фальшивомонетчик и подделыватель документов. Он молод, мистер Мерриуэзер, но он первый в своём ремесле, и я бы скорее надел свои браслеты на него, чем на любого другого преступника в Лондоне. Замечательный человек этот молодой Джон Клей. Его дед был герцогом королевской крови, а сам он учился в Итоне и Оксфорде. Мозги у него такие же ловкие, как пальцы, и хотя мы на каждом шагу натыкаемся на его следы, мы никогда не знаем, где найти его самого. На одной неделе он взламывает дом в Шотландии, а на следующей собирает деньги на постройку сиротского приюта в Корнуолле. Я годами иду по его следу и до сих пор ни разу его не видел.
— Надеюсь, сегодня ночью я буду иметь удовольствие вас познакомить. У меня тоже были одна-две стычки с мистером Джоном Клеем, и я согласен с вами, что он первый в своём ремесле. Однако уже одиннадцатый час, и нам давно пора отправляться. Если вы двое сядете в первый кеб, мы с Уотсоном поедем за вами во втором.
Шерлок Холмс не был особенно разговорчив во время долгой поездки и полулежал в кебе, напевая мелодии, которые слышал днём. Мы громыхали по бесконечному лабиринту освещённых газом улиц, пока не выехали на Фаррингтон-стрит.
— Мы почти на месте, — заметил мой друг. — Этот Мерриуэзер — директор банка и лично заинтересован в деле. Я счёл нелишним взять с собой и Джонса. Он неплохой малый, хотя в своём деле совершенный болван. У него есть одно несомненное достоинство. Он храбр, как бульдог, и цепок, как омар, если уж вцепится в кого-нибудь клешнями. Вот мы и приехали, и они нас ждут.
Мы добрались до той же самой людной улицы, на которой были утром. Кебы мы отпустили и, следуя за мистером Мерриуэзером, прошли узким проходом и через боковую дверь, которую он нам открыл. За ней был маленький коридор, кончавшийся очень массивной железной решёткой. Открыли и её, и за ней вниз вела винтовая каменная лестница, упиравшаяся в другие внушительные ворота. Мистер Мерриуэзер остановился, чтобы зажечь фонарь, а потом повёл нас тёмным коридором, пахнущим землёй, и, открыв третью дверь, ввёл в огромный подвал, или погреб, сплошь заставленный ящиками и массивными сундуками.
— Сверху вы не очень уязвимы, — заметил Холмс, подняв фонарь и оглядываясь.
— И снизу тоже, — сказал мистер Мерриуэзер, ударяя тростью по плитам, которыми был вымощен пол. — Ах, боже мой, да тут пусто, звук гулкий! — заметил он, с удивлением подняв глаза.
— Я действительно должен попросить вас вести себя потише! — строго сказал Холмс. — Вы уже поставили под угрозу весь успех нашей экспедиции. Могу я просить вас быть так любезным, сесть на один из этих ящиков и не вмешиваться?
Важный мистер Мерриуэзер с крайне обиженным выражением на лице примостился на ящике, а Холмс опустился на колени и с фонарём и лупой стал тщательно изучать щели между камнями. Ему хватило нескольких секунд, потому что он снова вскочил на ноги и сунул лупу в карман.
— У нас есть по меньшей мере час, — заметил он, — потому что вряд ли они что-нибудь предпримут, пока добрый ростовщик не заснёт крепким сном. Зато потом они не потеряют ни минуты, потому что чем скорее они сделают свою работу, тем больше у них будет времени для бегства. Сейчас мы находимся, доктор, — как вы, несомненно, догадались, — в подвале городского отделения одного из крупнейших лондонских банков. Мистер Мерриуэзер — председатель правления, и он объяснит вам, почему самые дерзкие преступники Лондона должны сейчас очень интересоваться этим подвалом.
— Это наше французское золото, — прошептал директор. — Нас уже несколько раз предупреждали, что на него могут покуситься.
— Ваше французское золото?
— Да. Несколько месяцев назад нам понадобилось укрепить наши ресурсы, и для этого мы заняли у Французского банка тридцать тысяч наполеондоров. Стало известно, что нам так и не пришлось распаковать эти деньги и что они до сих пор лежат у нас в подвале. В ящике, на котором я сижу, две тысячи наполеондоров, переложенных листами свинцовой фольги. Наш запас слитков сейчас гораздо больше, чем обычно хранят в одном отделении, и у директоров были на этот счёт опасения.
— Вполне оправданные, — заметил Холмс. — А теперь пора обсудить наши маленькие планы. Я ожидаю, что в течение часа дело дойдёт до развязки. Пока что, мистер Мерриуэзер, мы должны закрыть заслонку этого фонаря.
— И сидеть в темноте?
— Боюсь, что так. Я захватил в кармане колоду карт и думал, что, раз нас четверо, вы всё-таки сыграете свой роббер. Но я вижу, что приготовления противника зашли так далеко, что мы не можем рисковать светом. И прежде всего мы должны выбрать позиции. Это дерзкие люди, и хотя мы застанем их врасплох, они могут причинить нам вред, если мы не будем осторожны. Я встану за этим ящиком, а вы спрячьтесь вон за теми. Потом, когда я направлю на них свет, быстро окружайте. Если они будут стрелять, Уотсон, без всякого стеснения стреляйте в них.
Я положил свой револьвер со взведённым курком на деревянный ящик, за которым притаился. Холмс задвинул заслонку фонаря и оставил нас в кромешной тьме — в такой абсолютной темноте, какой я никогда прежде не испытывал. Запах горячего металла уверял нас, что свет всё ещё здесь, готовый вспыхнуть в любую секунду. Мне, с нервами, натянутыми до предела ожидания, во внезапном мраке и в холодном, сыром воздухе подвала чудилось что-то гнетущее и подавляющее.
— У них только один путь к отступлению, — прошептал Холмс. — Назад через дом на Сакс-Кобург-сквер. Надеюсь, вы сделали то, о чём я вас просил, Джонс?
— У парадной двери ждут инспектор и двое полицейских.
— Тогда все норы закрыты. А теперь мы должны молчать и ждать.
Каким долгим это показалось! Сравнив потом впечатления, мы установили, что прошёл всего час с четвертью, а мне казалось, что ночь уже почти прошла и над нами занимается заря. Руки и ноги у меня устали и затекли, потому что я боялся переменить позу; но нервы были напряжены до предела, а слух так обострился, что я не только слышал тихое дыхание моих спутников, но мог отличить более глубокий, тяжёлый вдох грузного Джонса от тонкого, вздыхающего дыхания директора банка. Со своего места я мог смотреть поверх ящика на пол. Вдруг мои глаза уловили проблеск света.
Сначала это была лишь зловещая искорка на каменном полу. Потом она вытянулась в жёлтую линию, а потом, без всякого предупреждения и без звука, словно открылась щель, и появилась рука — белая, почти женская рука, которая шарила посреди маленького пятна света. С минуту или больше рука с извивающимися пальцами торчала из пола. Потом она так же внезапно исчезла, как появилась, и всё снова погрузилось во тьму, кроме одной зловещей искорки, отмечавшей щель между камнями.
Однако она исчезла лишь на мгновение. С резким, раздирающим звуком один из широких белых камней перевернулся набок и открыл квадратную зияющую дыру, из которой полился свет фонаря. Над краем показалось чистое, мальчишеское лицо, которое зорко огляделось, а затем, упершись руками по обе стороны отверстия, человек подтянулся по плечи, потом по пояс, пока не упёрся коленом в край. Ещё мгновение — и он стоял у дыры и вытаскивал за собой товарища, такого же гибкого и маленького, с бледным лицом и копной ярко-рыжих волос.
— Всё чисто, — прошептал он. — Долото и мешки у тебя? Чёрт возьми! Прыгай, Арчи, прыгай, а я уж отвечу!
Шерлок Холмс выскочил и схватил незваного гостя за ворот. Другой нырнул в дыру, и я услышал треск рвущейся материи — это Джонс вцепился ему в полы. Свет блеснул на стволе револьвера, но охотничий хлыст Холмса опустился на запястье этого человека, и револьвер звякнул о каменный пол.
— Бесполезно, Джон Клей, — мягко сказал Холмс. — У вас нет никаких шансов.
— Вижу, — с величайшим хладнокровием ответил тот. — Думаю, мой приятель всё-таки ушёл, хоть я и вижу, что у вас в руках фалды его сюртука.
— У двери его ждут трое, — сказал Холмс.
— Вот как! Вы, похоже, всё обставили очень основательно. Должен вас поздравить.
— А я вас, — ответил Холмс. — Ваша выдумка с рыжими была очень нова и действенна.
— Скоро вы снова увидите своего приятеля, — сказал Джонс. — Он проворнее меня лазит по норам. Ну-ка, протяните руки, я надену вам браслеты.
— Прошу вас не трогать меня своими грязными руками, — заметил наш пленник, когда наручники щёлкнули на его запястьях. — Вам, может быть, неизвестно, что в моих жилах течёт королевская кровь. Будьте также любезны, обращаясь ко мне, всегда говорить «сэр» и «пожалуйста».
— Ладно, — сказал Джонс, вытаращив глаза и хихикнув. — Так не будете ли вы, пожалуйста, сэр, так любезны подняться наверх, где мы возьмём кеб, чтобы отвезти ваше высочество в полицейский участок?
— Так-то лучше, — невозмутимо сказал Джон Клей. Он отвесил нам троим широкий поклон и спокойно удалился под охраной сыщика.
— Право, мистер Холмс, — сказал мистер Мерриуэзер, когда мы шли за ними из подвала, — не знаю, как банк сможет отблагодарить вас или вознаградить. Нет сомнения, что вы самым полным образом раскрыли и расстроили одну из самых решительных попыток ограбить банк, с какими мне приходилось сталкиваться.
— У меня самого были с мистером Джоном Клеем один-два маленьких счёта, — сказал Холмс. — В этом деле я понёс некоторые небольшие расходы, которые, надеюсь, банк мне возместит, но сверх того я с лихвой вознаграждён тем, что пережил во многих отношениях неповторимое приключение и услышал весьма примечательный рассказ о Союзе рыжих.
— Видите ли, Уотсон, — объяснял он ранним утром, когда мы сидели на Бейкер-стрит за стаканом виски с содовой, — с самого начала было совершенно очевидно, что единственной возможной целью всей этой довольно фантастической затеи с объявлением о Союзе и с переписыванием энциклопедии было на несколько часов каждый день убрать с дороги этого не слишком сообразительного ростовщика. Способ был, конечно, причудливый, но, право, трудно было бы придумать лучший. Изобретательному уму Клея эту мысль, без сомнения, подсказал цвет волос его сообщника. Четыре фунта в неделю были приманкой, на которую Уилсон не мог не клюнуть, а что они значили для тех, кто играл на тысячи? Они помещают объявление, один мошенник снимает временную контору, другой подбивает Уилсона туда обратиться, и вместе они обеспечивают его отсутствие каждое утро всю неделю. Как только я услышал, что помощник пришёл служить за полжалованья, мне стало ясно, что у него есть какой-то сильный повод добиваться этого места.
— Но как вы могли догадаться, что это за повод?
— Будь в доме женщины, я бы заподозрил обыкновенную пошлую интригу. Но об этом не могло быть и речи. Дело у Уилсона маленькое, и в доме у него нет ничего, что объясняло бы такие сложные приготовления и такие расходы. Значит, это что-то вне дома. Что же это может быть? Я вспомнил о пристрастии помощника к фотографии и о его привычке исчезать в подвале. Подвал! Вот где кончалась эта запутанная нить. Тогда я навёл справки об этом таинственном помощнике и узнал, что имею дело с одним из самых хладнокровных и дерзких преступников в Лондоне. Он что-то делал в подвале — что-то, что занимало много часов в день, месяцами. Что же это может быть, ещё раз? Я не мог придумать ничего, кроме того, что он ведёт подкоп к какому-то другому зданию.
— Вот до чего я дошёл, когда мы отправились осмотреть место действия. Я удивил вас, стуча тростью по мостовой. Я проверял, тянется ли подвал вперёд, под улицу, или назад. Вперёд он не тянулся. Тогда я позвонил, и, как я и надеялся, открыл помощник. У нас с ним бывали стычки, но мы никогда прежде не видели друг друга в лицо. На его лицо я почти не смотрел. Мне хотелось увидеть его колени. Вы и сами, должно быть, заметили, как они были протёрты, измяты и запачканы. Они говорили о тех часах, что он провёл, роя землю. Оставалось только выяснить, ради чего они роют. Я зашёл за угол, увидел, что Городской и пригородный банк примыкает к дому нашего друга, и почувствовал, что задача решена. Когда вы после концерта поехали домой, я побывал в Скотленд-Ярде и у председателя правления банка, с тем результатом, который вы видели.
— А как вы узнали, что они попытаются сделать это именно сегодня ночью? — спросил я.
— Ну, когда они закрыли контору своего Союза, это был знак, что присутствие мистера Джабеза Уилсона их больше не заботит, — иначе говоря, что они закончили подкоп. Но им было необходимо скорее им воспользоваться, потому что его могли обнаружить или золото могли перевезти. Суббота подходила им лучше любого другого дня, потому что давала им два дня на бегство. По всем этим причинам я и ожидал их сегодня ночью.
— Вы рассуждали великолепно, — воскликнул я с непритворным восхищением. — Такая длинная цепь, и всё же каждое звено в ней звучит верно.
— Это спасло меня от скуки, — ответил он, зевая. — Увы! Я уже чувствую, как она снова подступает. Вся моя жизнь — одно долгое усилие вырваться из будничности существования. Эти маленькие задачи помогают мне в этом.
— И вы благодетель рода человеческого, — сказал я.
Он пожал плечами. — Что ж, может быть, в конце концов, от этого есть какая-то польза, — заметил он. — «L’homme c’est rien — l’œuvre c’est tout» — человек ничто, дело всё, — как писал Гюстав Флобер Жорж Санд.