Просматривая свои записи о семидесяти с лишним делах, в которых я за последние восемь лет изучал методы моего друга Шерлока Холмса, я нахожу среди них много трагических, несколько комических, множество просто странных, но ни одного заурядного; ибо, работая скорее из любви к своему искусству, чем ради богатства, он отказывался браться за всякое расследование, которое не обещало чего-то необычного и даже фантастического. Однако из всех этих разнообразных дел я не могу припомнить ни одного, в котором было бы больше необычайных черт, чем в деле, связанном с хорошо известной суррейской семьёй Ройлоттов из Сток-Морона. События, о которых идёт речь, произошли в первые дни моего знакомства с Холмсом, когда мы, холостяками, снимали вместе квартиру на Бейкер-стрит. Возможно, я записал бы их и раньше, но тогда было дано обещание хранить тайну, от которого я освободился лишь в прошлом месяце, после безвременной смерти дамы, которой это обещание было дано. Пожалуй, даже лучше, чтобы факты теперь вышли на свет, потому что у меня есть основания знать, что о смерти доктора Гримсби Ройлотта ходят широкие слухи, делающие это дело ещё ужаснее, чем оно было в действительности.
Было это в начале апреля восемьдесят третьего года; однажды утром я проснулся и увидел, что Шерлок Холмс, совершенно одетый, стоит у моей постели. Обычно он вставал поздно, а так как часы на каминной полке показывали всего четверть восьмого, я с некоторым удивлением, а может быть, и с лёгкой досадой заморгал на него: сам я был человеком строгих привычек.
— Очень жаль, что разбудил вас, Уотсон, — сказал он, — но сегодня утром такая уж участь у всех. Разбудили миссис Хадсон, она в отместку разбудила меня, а я — вас.
— Что же такое — пожар?
— Нет, клиентка. Похоже, приехала какая-то молодая дама в сильном волнении и настаивает на том, чтобы меня видеть. Она ждёт сейчас в гостиной. Так вот, когда молодые дамы бродят по столице в такую рань и поднимают сонных людей с постели, я полагаю, что им нужно сообщить нечто весьма неотложное. Если дело окажется интересным, вам, я уверен, захочется следить за ним с самого начала. Во всяком случае, я подумал, что надо вас позвать и дать вам такую возможность.
— Дорогой мой, я ни за что на свете этого не пропущу.
Для меня не было большего удовольствия, чем следить за Холмсом в его профессиональных расследованиях и восхищаться быстрыми выводами, стремительными, как наитие, и всё же всегда основанными на логике, которыми он распутывал предложенные ему задачи. Я быстро оделся и через несколько минут был готов спуститься вместе с другом в гостиную. Дама в чёрном, под густой вуалью, сидевшая у окна, поднялась, когда мы вошли.
— Доброе утро, сударыня, — бодро сказал Холмс. — Меня зовут Шерлок Холмс. Это мой близкий друг и помощник, доктор Уотсон, при котором вы можете говорить так же свободно, как при мне. Ага! Я рад видеть, что у миссис Хадсон хватило здравого смысла затопить камин. Прошу вас, придвиньтесь к огню, а я велю подать вам чашку горячего кофе, потому что вижу, что вы дрожите.
— Я дрожу не от холода, — тихо сказала женщина, пересаживаясь, как её просили.
— Отчего же?
— От страха, мистер Холмс. От ужаса. — Говоря это, она подняла вуаль, и мы увидели, что она действительно в жалком состоянии волнения: лицо осунувшееся, серое, глаза беспокойные, испуганные, как у затравленного зверька. По чертам лица и фигуре ей можно было дать лет тридцать, но в волосах у неё рано пробилась седина, а выражение было усталым и измученным. Шерлок Холмс окинул её одним из своих быстрых, всё схватывающих взглядов.
— Вам нечего бояться, — успокаивающе сказал он, наклонившись вперёд и похлопав её по руке. — Мы скоро всё уладим, я не сомневаюсь. Вы, я вижу, приехали сегодня утром поездом.
— Так вы меня знаете?
— Нет, но я вижу обратную половину билета у вас в ладони левой перчатки. Вы, должно быть, выехали рано, и всё же, прежде чем добраться до станции, вам пришлось порядком проехать в двуколке по плохой дороге.
Дама сильно вздрогнула и в недоумении уставилась на моего товарища.
— Никакой тайны тут нет, дорогая сударыня, — сказал он улыбаясь. — Левый рукав вашего жакета забрызган грязью не меньше чем в семи местах. Пятна совсем свежие. Ни один экипаж, кроме двуколки, не забрасывает грязь таким образом, да и то лишь если сидишь слева от кучера.
— Каковы бы ни были ваши причины, вы совершенно правы, — сказала она. — Я выехала из дому до шести, в двадцать минут седьмого была в Лезерхеде и первым поездом приехала на Ватерлоо. Сэр, я больше не могу выносить этого напряжения; я сойду с ума, если так будет продолжаться. Мне не к кому обратиться — не к кому, кроме одного человека, который меня любит, но он, бедный, мало чем может помочь. Я слышала о вас, мистер Холмс; я слышала о вас от миссис Фаринтош, которой вы помогли в тяжёлую для неё минуту. От неё я и узнала ваш адрес. О сэр, не думаете ли вы, что могли бы помочь и мне — хотя бы пролить немного света в густую тьму, которая меня окружает? Сейчас я не в силах вознаградить вас за ваши услуги, но через месяц или полтора я выйду замуж и сама буду распоряжаться своим доходом, и тогда вы по крайней мере не найдёте во мне неблагодарности.
Холмс повернулся к своему столу, отпер его и достал небольшую книжку с записями, в которую и заглянул.
— Фаринтош, — сказал он. — Ах да, я помню это дело; оно касалось диадемы с опалами. Думаю, это было ещё до вас, Уотсон. Могу только сказать, сударыня, что с удовольствием посвящу вашему делу ту же заботу, что и делу вашей подруги. Что до вознаграждения, моё занятие само по себе награда; но вы вольны возместить расходы, какие мне, может быть, придётся понести, в любое удобное для вас время. А теперь прошу вас изложить нам всё, что может помочь нам составить мнение об этом деле.
— Увы! — ответила наша посетительница. — Весь ужас моего положения в том, что мои страхи так смутны, а подозрения так целиком зависят от мелочей, которые другому могут показаться пустяками, что даже тот, от кого я больше всех вправе ждать помощи и совета, смотрит на всё, что я ему об этом рассказываю, как на фантазии нервной женщины. Он этого не говорит, но я читаю это в его успокоительных ответах и отведённом взгляде. Но я слышала, мистер Холмс, что вы умеете глубоко заглядывать в многообразную злобу человеческого сердца. Вы можете посоветовать мне, как пройти среди опасностей, которые меня обступают.
— Я весь внимание, сударыня.
— Меня зовут Хелен Стоунер, и я живу у моего отчима, последнего отпрыска одного из древнейших саксонских родов Англии — Ройлоттов из Сток-Морона, на западной границе Суррея.
Холмс кивнул. — Это имя мне знакомо, — сказал он.
— Когда-то эта семья была одной из богатейших в Англии, и её поместья простирались за границы графства — в Беркшир на севере и в Хэмпшир на западе. Однако в прошлом веке четыре наследника подряд были людьми распутными и расточительными, а довершил разорение семьи игрок времён Регентства. Ничего не осталось, кроме нескольких акров земли и двухсотлетнего дома, который и сам задавлен тяжёлой закладной. Последний помещик влачил там своё существование, живя ужасной жизнью аристократа-нищего; но его единственный сын, мой отчим, понимая, что должен приспособиться к новым условиям, получил ссуду у родственника, которая позволила ему получить медицинский диплом, и уехал в Калькутту, где своим профессиональным искусством и силой характера создал себе большую практику. Однако в припадке гнева, вызванного несколькими кражами в его доме, он забил до смерти своего дворецкого-туземца и едва избежал смертного приговора. Он отбыл долгий срок в тюрьме, а потом вернулся в Англию угрюмым и озлобленным человеком.
— Когда доктор Ройлотт был в Индии, он женился на моей матери, миссис Стоунер, молодой вдове генерал-майора Стоунера из бенгальской артиллерии. Мы с сестрой Джулией были близнецами, и, когда мать вторично вышла замуж, нам было всего два года. У неё были порядочные деньги — не меньше тысячи фунтов годового дохода, — и она завещала их целиком доктору Ройлотту на то время, пока мы живём с ним, с условием, что в случае нашего замужества каждой из нас будет выплачиваться определённая годовая сумма. Вскоре после нашего возвращения в Англию мать умерла — она погибла восемь лет назад при крушении поезда возле Кру. Тогда доктор Ройлотт оставил свои попытки обзавестись практикой в Лондоне и увёз нас жить с ним в старый родовой дом в Сток-Мороне. Денег, оставленных матерью, хватало на все наши нужды, и, казалось, ничто не мешало нашему счастью.
— Но как раз в это время с нашим отчимом произошла страшная перемена. Вместо того чтобы подружиться и обмениваться визитами с соседями, которые поначалу были в восторге, что Ройлотт из Сток-Морона вернулся в старое родовое гнездо, он заперся у себя в доме и выходил редко — разве что затеять яростную ссору с тем, кто попадётся ему на пути. Буйный нрав, доходящий до мании, передавался в этой семье по наследству у мужчин, а у моего отчима он, я думаю, ещё усилился от долгой жизни в тропиках. Последовал ряд позорных драк, две из которых кончились в полицейском суде, пока наконец он не стал грозой деревни, и люди разбегались при его приближении, потому что он человек огромной силы и в гневе совершенно неукротим.
— На прошлой неделе он швырнул деревенского кузнеца через парапет в ручей, и только отдав все деньги, какие мне удалось собрать, я смогла избежать нового публичного скандала. Друзей у него нет совсем, кроме бродячих цыган, и он позволяет этим бродягам разбивать табор на тех немногих акрах заросшей ежевикой земли, что составляют родовое поместье, и сам принимает гостеприимство их шатров, уходя порой с ними на целые недели. Ещё у него страсть к индийским животным, которых присылает ему один корреспондент, и сейчас у него есть гепард и павиан, которые свободно бродят по его владениям, и деревенские боятся их почти так же, как их хозяина.
— Из моих слов вы можете представить, что у нас с моей бедной сестрой Джулией было в жизни мало радости. Ни одна служанка у нас не уживалась, и долгое время мы сами делали всю работу по дому. Когда сестра умерла, ей было всего тридцать, а волосы у неё уже начали белеть, как и у меня.
— Так ваша сестра умерла?
— Она умерла ровно два года назад, и именно о её смерти я хочу с вами поговорить. Вы понимаете, что, живя той жизнью, которую я описала, мы почти не могли встречать людей нашего возраста и положения. Но у нас была тётка, незамужняя сестра моей матери, мисс Гонория Уэстфейл, которая живёт близ Харроу, и нам иногда позволяли ненадолго гостить у неё. Джулия поехала туда на Рождество два года назад, познакомилась там с отставным майором морской пехоты, получавшим половинное жалованье, и обручилась с ним. Отчим узнал о помолвке, когда сестра вернулась, и не стал возражать против брака; но за две недели до дня, назначенного для свадьбы, произошло ужасное событие, которое лишило меня единственной подруги.
Шерлок Холмс сидел, откинувшись в кресле, закрыв глаза и уткнув голову в подушку, но теперь он приоткрыл веки и взглянул на посетительницу.
— Прошу вас, будьте точны в подробностях, — сказал он.
— Мне это легко, потому что каждое событие того страшного времени выжжено у меня в памяти. Усадьба, как я уже говорила, очень старая, и жилое теперь только одно крыло. Спальни в этом крыле на первом этаже, а гостиные — в центральной части дома. Первая из этих спален — доктора Ройлотта, вторая — моей сестры, третья — моя. Между собой они не сообщаются, но все выходят в один и тот же коридор. Я понятно объясняю?
— Совершенно понятно.
— Окна всех трёх комнат выходят на лужайку. В ту роковую ночь доктор Ройлотт рано ушёл к себе, хотя мы знали, что он не лёг спать, потому что мою сестру беспокоил запах крепких индийских сигар, которые он имел обыкновение курить. Поэтому она ушла из своей комнаты и пришла ко мне и некоторое время сидела у меня, болтая о предстоящей свадьбе. В одиннадцать часов она встала, чтобы уйти, но остановилась у двери и оглянулась.
— «Скажи, Хелен, — сказала она, — ты никогда не слышала, чтобы кто-нибудь свистел глубокой ночью?»
— «Никогда», — сказала я.
— «Ты ведь не можешь, наверное, сама свистеть во сне?»
— «Конечно нет. А что?»
— «А то, что последние несколько ночей я около трёх часов всегда слышу тихий, отчётливый свист. Я сплю чутко, и он меня будит. Не могу понять, откуда он, — может быть, из соседней комнаты, может быть, с лужайки. Я и подумала спросить, не слышала ли ты его».
— «Нет, не слышала. Это, наверное, эти несносные цыгане в роще».
— «Очень может быть. И всё же, если бы это было на лужайке, странно, что ты его тоже не слышала».
— «Ах, но я ведь сплю крепче тебя».
— «Ну, во всяком случае, это не так уж важно». Она улыбнулась мне, закрыла мою дверь, и через несколько мгновений я услышала, как её ключ повернулся в замке.
— Вот как, — сказал Холмс. — У вас было в обычае всегда запираться на ночь?
— Всегда.
— А почему?
— Кажется, я говорила вам, что доктор держит гепарда и павиана. Мы не чувствовали себя в безопасности, пока наши двери не были заперты.
— Понятно. Прошу вас, продолжайте.
— В ту ночь я не могла уснуть. Меня томило смутное предчувствие беды. Мы с сестрой, вы помните, были близнецами, а вы знаете, как тонки узы, связывающие две столь близкие души. Ночь была ненастная. Снаружи выл ветер, и дождь хлестал и барабанил в окна. Вдруг сквозь весь шум бури прорвался дикий крик перепуганной женщины. Я узнала голос сестры. Я вскочила с постели, закуталась в шаль и бросилась в коридор. Открывая свою дверь, я как будто услышала тихий свист, такой, как описывала сестра, а через несколько мгновений лязг, словно упала какая-то металлическая вещь. Когда я бежала по коридору, дверь сестры отперлась и медленно повернулась на петлях. Я в ужасе смотрела на неё, не зная, что сейчас из неё появится. При свете коридорной лампы я увидела в дверях сестру: лицо её побелело от ужаса, руки шарили, ища помощи, а вся она шаталась из стороны в сторону, как пьяная. Я подбежала к ней и обняла её, но в этот миг колени у неё словно подломились, и она упала на пол. Она корчилась, как от страшной боли, и руки и ноги её сводили ужасные судороги. Сначала я подумала, что она меня не узнала, но, когда я наклонилась над ней, она вдруг вскрикнула голосом, которого я никогда не забуду: «О боже! Хелен! Это была лента! Пёстрая лента!» Она хотела сказать ещё что-то и ткнула пальцем в воздух в сторону комнаты доктора, но новая судорога схватила её и задушила слова. Я выбежала, громко зовя отчима, и встретила его, когда он спешил из своей комнаты в халате. Когда он подошёл к сестре, она была без сознания, и хотя он влил ей в рот бренди и послал в деревню за врачом, все усилия были напрасны: она медленно угасла и умерла, так и не придя в себя. Таков был страшный конец моей любимой сестры.
— Одну минуту, — сказал Холмс. — Вы уверены насчёт этого свиста и металлического звука? Вы могли бы поклясться?
— Именно об этом спрашивал меня следователь графства на дознании. Я твёрдо убеждена, что слышала их, и всё же среди грохота бури и скрипа старого дома я, может быть, и ошиблась.
— Ваша сестра была одета?
— Нет, она была в ночной рубашке. В правой руке у неё нашли обгоревший конец спички, а в левой — спичечный коробок.
— Это показывает, что, когда поднялась тревога, она зажгла спичку и огляделась. Это важно. А к какому заключению пришёл следователь?
— Он расследовал дело очень тщательно, потому что поведение доктора Ройлотта давно было известно всему графству, но так и не смог найти удовлетворительной причины смерти. Мои показания свидетельствовали, что дверь была заперта изнутри, а окна закрыты старинными ставнями с широкими железными засовами, которые запирались каждую ночь. Стены тщательно простучали и убедились, что они совершенно сплошные со всех сторон; пол тоже тщательно осмотрели — с тем же результатом. Дымоход широкий, но перегорожен четырьмя большими скобами. Так что можно не сомневаться, что сестра была совершенно одна, когда встретила свой конец. К тому же на ней не было никаких следов насилия.
— А яд?
— Врачи проверяли, но ничего не нашли.
— От чего же, по-вашему, умерла эта несчастная девушка?
— Я думаю, что она умерла от одного только страха и нервного потрясения, хотя что её так напугало, я не могу себе представить.
— Были в то время цыгане в роще?
— Да, там почти всегда кто-нибудь из них есть.
— Ага. А что вы поняли из этого намёка на ленту — пёструю ленту?
— Иногда мне казалось, что это был просто бред, а иногда — что она, может быть, имела в виду какую-нибудь шайку людей, может быть, тех самых цыган в роще: по-английски «лента» и «шайка» — одно и то же слово. Не знаю, не пёстрые ли платки, которые многие из них повязывают на голову, подсказали ей то странное слово, которым она её назвала.
Холмс покачал головой, как человек, далеко не удовлетворённый.
— Это очень глубокие воды, — сказал он. — Прошу вас, продолжайте ваш рассказ.
— С тех пор прошло два года, и до последнего времени моя жизнь была ещё более одинокой, чем прежде. Но месяц назад один дорогой мне друг, которого я знаю много лет, оказал мне честь, попросив моей руки. Его зовут Армитидж — Перси Армитидж, он второй сын мистера Армитиджа из Крейн-Уотер, близ Рединга. Отчим не стал противиться браку, и мы поженимся весной. Два дня назад в западном крыле дома начали какой-то ремонт, и стену моей спальни пробили, так что мне пришлось перебраться в комнату, где умерла сестра, и спать на той самой кровати, на которой спала она. Представьте же, как я затрепетала от ужаса, когда прошлой ночью, лёжа без сна и думая о её страшной судьбе, я вдруг услышала в ночной тишине тот тихий свист, который был предвестником её смерти. Я вскочила и зажгла лампу, но в комнате ничего не было видно. Я была слишком потрясена, чтобы снова лечь, поэтому оделась и, как только рассвело, выскользнула из дому, взяла двуколку в гостинице «Корона», что напротив, и поехала в Лезерхед, откуда и прибыла сегодня утром с единственной целью — увидеть вас и попросить совета.
— Вы поступили мудро, — сказал мой друг. — Но всё ли вы мне рассказали?
— Да, всё.
— Мисс Ройлотт, не всё. Вы выгораживаете своего отчима.
— Что вы хотите сказать?
Вместо ответа Холмс отогнул оборку чёрного кружева, окаймлявшую руку, которая лежала на колене нашей посетительницы. На белом запястье отпечатались пять маленьких багровых пятен — следы четырёх пальцев и большого пальца.
— С вами жестоко обращаются, — сказал Холмс.
Дама густо покраснела и прикрыла ушибленное запястье. — Он суровый человек, — сказала она, — и, может быть, сам не знает своей силы.
Наступило долгое молчание, во время которого Холмс, подперев подбородок руками, смотрел в потрескивающий огонь.
— Это очень тёмное дело, — сказал он наконец. — Есть тысяча подробностей, которые я хотел бы узнать, прежде чем решить, как нам действовать. Но нельзя терять ни минуты. Если бы мы приехали в Сток-Морон сегодня, нельзя ли было бы осмотреть эти комнаты без ведома вашего отчима?
— Как раз сегодня он говорил, что поедет в город по какому-то очень важному делу. Вероятно, его не будет весь день, и вам ничто не помешает. Сейчас у нас есть экономка, но она старая и глупая, и я легко могу её спровадить.
— Превосходно. Вы не против этой поездки, Уотсон?
— Нисколько.
— Тогда мы приедем оба. А что собираетесь делать вы сами?
— Раз уж я в городе, мне нужно сделать одно-два дела. Но я вернусь поездом в двенадцать часов, чтобы быть дома к вашему приезду.
— Можете ожидать нас в начале дня. У меня самого есть кое-какие мелкие дела. Не подождёте ли и не позавтракаете ли с нами?
— Нет, мне пора. У меня уже легче на сердце с тех пор, как я доверила вам свою беду. Буду с нетерпением ждать новой встречи с вами сегодня днём. — Она опустила на лицо густую чёрную вуаль и бесшумно вышла из комнаты.
— Ну, Уотсон, что вы обо всём этом думаете? — спросил Шерлок Холмс, откидываясь в кресле.
— Мне кажется, это в высшей степени тёмное и зловещее дело.
— Достаточно тёмное и достаточно зловещее.
— Но если дама права, говоря, что пол и стены прочны, а через дверь, окно и дымоход пройти невозможно, то её сестра, несомненно, была одна, когда встретила свой таинственный конец.
— Что же тогда значат эти ночные свисты и что значат очень странные слова умирающей?
— Не могу придумать.
— Если соединить вместе ночной свист, присутствие табора цыган, которые на короткой ноге с этим старым доктором, то, что у нас есть все основания полагать, что доктор заинтересован в том, чтобы помешать замужеству падчерицы, предсмертный намёк на шайку-ленту и, наконец, то, что мисс Хелен Стоунер слышала металлический лязг, который мог быть вызван тем, что один из железных засовов, запиравших ставни, упал обратно на место, — я думаю, есть веские основания полагать, что тайну можно раскрыть, двигаясь в этом направлении.
— Но что же тогда сделали цыгане?
— Не могу себе представить.
— Я вижу много возражений против такой теории.
— Я тоже. Именно поэтому мы и едем сегодня в Сток-Морон. Я хочу посмотреть, окажутся ли эти возражения роковыми или их можно будет как-то объяснить. Но что за чертовщина!
Это восклицание вырвалось у моего товарища оттого, что нашу дверь внезапно распахнули настежь и в проёме возник огромный человек. Костюм его был странной смесью одежды врача и фермера: чёрный цилиндр, длинный сюртук и высокие гетры, а в руке он помахивал охотничьим хлыстом. Он был так высок, что шляпа его задевала притолоку, а в ширину он, казалось, заполнял дверной проём от косяка до косяка. Крупное лицо, иссечённое тысячей морщин, сожжённое солнцем до желтизны и отмеченное всеми дурными страстями, поворачивалось от одного из нас к другому, а глубоко посаженные, налитые желчью глаза и высокий тонкий, костлявый нос придавали ему сходство со свирепой старой хищной птицей.
— Который из вас Холмс? — спросило это видение.
— Это моё имя, сэр; но вы меня опережаете, — спокойно сказал мой товарищ.
— Я доктор Гримсби Ройлотт из Сток-Морона.
— Вот как, доктор, — мягко сказал Холмс. — Прошу садиться.
— Ничего подобного я делать не стану. Моя падчерица была здесь. Я выследил её. Что она вам говорила?
— Для этого времени года немного холодно, — сказал Холмс.
— Что она вам говорила? — яростно завопил старик.
— Но я слышал, что крокусы обещают быть хорошими, — невозмутимо продолжал мой товарищ.
— Ха! Вы от меня отделываетесь, да? — сказал наш новый посетитель, шагнув вперёд и потрясая хлыстом. — Я вас знаю, негодяй! Я о вас слышал. Вы Холмс, который всюду суёт нос.
Мой друг улыбнулся.
— Холмс-проныра!
Улыбка его стала шире.
— Холмс — чиновник на побегушках у Скотленд-Ярда!
Холмс от души рассмеялся. — Ваша беседа весьма занимательна, — сказал он. — Уходя, закройте дверь, а то сильно дует.
— Я уйду, когда скажу своё. Не смейте вмешиваться в мои дела. Я знаю, что мисс Стоунер была здесь. Я её выследил! Со мной опасно ссориться! Смотрите. — Он быстро шагнул вперёд, схватил кочергу и согнул её дугой своими огромными смуглыми руками.
— Смотрите не попадайтесь мне в руки, — прорычал он и, швырнув согнутую кочергу в камин, вышел из комнаты.
— Весьма любезный человек, — сказал Холмс смеясь. — Я не так массивен, но, останься он, я, может быть, показал бы ему, что моя хватка не намного слабее его. — Говоря это, он поднял стальную кочергу и одним внезапным усилием снова её выпрямил.
— Подумать только, у него хватило наглости спутать меня с официальной полицией! Однако этот случай придаёт нашему расследованию остроты, и я надеюсь только, что наша маленькая приятельница не пострадает из-за своей неосторожности — из-за того, что позволила этому зверю выследить её. А теперь, Уотсон, мы закажем завтрак, а потом я пройдусь до Докторс-Коммонс, где надеюсь раздобыть кое-какие данные, которые могут помочь нам в этом деле.
Был уже почти час, когда Шерлок Холмс вернулся из своей вылазки. В руке он держал листок голубой бумаги, исписанный заметками и цифрами.
— Я видел завещание покойной жены, — сказал он. — Чтобы понять его точный смысл, мне пришлось подсчитать нынешнюю стоимость бумаг, о которых в нём идёт речь. Общий доход, который в год смерти жены немногим не дотягивал до тысячи ста фунтов, теперь, из-за падения цен на сельскохозяйственные продукты, составляет не больше семисот пятидесяти. Каждая дочь в случае замужества может требовать двести пятьдесят фунтов дохода. Ясно поэтому, что, если бы обе девушки вышли замуж, этому красавцу остались бы сущие гроши, и даже одна свадьба сильно его урезала бы. Мои утренние труды не пропали даром: они доказали, что у него самые веские причины мешать чему-нибудь в этом роде. А теперь, Уотсон, дело слишком серьёзно, чтобы мешкать, тем более что старик знает, что мы интересуемся его делами; так что, если вы готовы, мы возьмём кеб и поедем на Ватерлоо. Я был бы вам очень обязан, если бы вы сунули в карман свой револьвер. Илейский номер два — превосходный довод в споре с джентльменами, которые умеют завязывать стальные кочерги узлом. Это да зубная щётка — вот, по-моему, и всё, что нам нужно.
На Ватерлоо нам посчастливилось попасть на поезд до Лезерхеда, где мы наняли в станционной гостинице двуколку и проехали четыре или пять миль по прелестным суррейским дорогам. День был чудесный, с ярким солнцем и несколькими пушистыми облачками в небе. Деревья и придорожные изгороди только-только выпускали первые зелёные побеги, и воздух был полон приятного запаха влажной земли. Мне по крайней мере странным казался контраст между сладкими обещаниями весны и тем зловещим делом, ради которого мы ехали. Мой товарищ сидел на переднем сиденье двуколки, скрестив руки, надвинув шляпу на глаза и опустив подбородок на грудь, погружённый в глубочайшие размышления. Вдруг он вздрогнул, хлопнул меня по плечу и показал за луга.
— Смотрите-ка! — сказал он.
Густо поросший деревьями парк поднимался пологим склоном, сгущаясь на самой вершине в рощу. Из-за ветвей выглядывали серые фронтоны и высокий конёк крыши очень старого дома.
— Сток-Морон? — спросил он.
— Да, сэр, это дом доктора Гримсби Ройлотта, — заметил возница.
— Там идёт какая-то стройка, — сказал Холмс. — Туда нам и нужно.
— Вон деревня, — сказал возница, указывая на кучку крыш поодаль слева, — а если вам к дому, то короче будет перелезть через этот перелаз и пройти тропинкой через поля. Вон там, где гуляет дама.
— А дама, по-моему, мисс Стоунер, — заметил Холмс, прикрывая глаза рукой. — Да, пожалуй, лучше сделать, как вы советуете.
Мы сошли, расплатились, и двуколка покатила обратно в Лезерхед.
— Я подумал, что неплохо будет, — сказал Холмс, когда мы перелезали через перелаз, — если этот малый решит, что мы приехали сюда как архитекторы или по какому-то определённому делу. Это может остановить его болтовню. Добрый день, мисс Стоунер. Видите, мы сдержали слово.
Наша утренняя клиентка поспешила нам навстречу с лицом, говорившим о её радости. — Я так ждала вас, — воскликнула она, горячо пожимая нам руки. — Всё вышло великолепно. Доктор Ройлотт уехал в город, и вряд ли он вернётся раньше вечера.
— Мы имели удовольствие познакомиться с доктором, — сказал Холмс и в нескольких словах описал, что произошло. Мисс Стоунер, слушая, побелела до самых губ.
— Боже мой! — воскликнула она. — Значит, он следил за мной.
— Похоже, что так.
— Он так хитёр, что я никогда не знаю, когда я от него в безопасности. Что он скажет, когда вернётся?
— Ему придётся остерегаться, потому что он может обнаружить, что по его следу идёт кто-то похитрее его. Сегодня ночью вы должны запереться от него. Если он станет буйствовать, мы отвезём вас к вашей тётке в Харроу. А теперь нам нужно как можно лучше использовать время, так что будьте добры, проводите нас сразу в комнаты, которые нам нужно осмотреть.
Дом был из серого, покрытого пятнами лишайника камня, с высокой центральной частью и двумя изогнутыми крыльями, выброшенными в обе стороны, как клешни краба. В одном из этих крыльев окна были разбиты и заколочены досками, а крыша частью провалилась — картина разрушения. Центральная часть была ненамного исправнее, но правое крыло было сравнительно новым, и шторы на окнах вместе с голубым дымком, вившимся из труб, показывали, что здесь и живёт семья. У торцовой стены были поставлены леса, и каменная кладка была пробита, но в минуту нашего посещения никаких рабочих видно не было. Холмс медленно прохаживался взад и вперёд по плохо подстриженной лужайке и с глубоким вниманием осматривал окна снаружи.
— Это, как я понимаю, окно комнаты, где вы раньше спали, среднее — комнаты вашей сестры, а то, что ближе к главному зданию, — спальни доктора Ройлотта?
— Совершенно верно. Но теперь я сплю в средней.
— Пока идут переделки, как я понимаю. Кстати, похоже, что торцовая стена не так уж нуждалась в ремонте.
— Нисколько не нуждалась. Я думаю, это был предлог, чтобы выселить меня из моей комнаты.
— Ага! Это наводит на размышления. Теперь, с другой стороны этого узкого крыла идёт коридор, в который выходят эти три комнаты. В нём, конечно, есть окна?
— Да, но совсем маленькие. Слишком узкие, чтобы кто-нибудь мог пролезть.
— Раз вы обе запирали двери на ночь, с той стороны к вашим комнатам подступиться было нельзя. Теперь не будете ли вы так добры пойти в свою комнату и запереть ставни на засов?
Мисс Стоунер так и сделала, и Холмс, тщательно осмотрев всё через открытое окно, всеми способами пытался открыть ставень, но безуспешно. Не было ни одной щели, в которую можно было бы просунуть нож, чтобы поднять засов. Потом он осмотрел в лупу петли, но они были из цельного железа и прочно вделаны в массивную кладку. — Гм! — сказал он, в некотором недоумении почёсывая подбородок. — В моей теории, несомненно, есть трудности. Если ставни заперты, через них никто не мог пройти. Что ж, посмотрим, не прольёт ли свет на дело то, что внутри.
Маленькая боковая дверь вела в выбеленный коридор, куда выходили три спальни. Холмс отказался осматривать третью комнату, так что мы сразу прошли во вторую — ту, где теперь спала мисс Стоунер и где её сестра встретила свою судьбу. Это была простая маленькая комната с низким потолком и зияющим камином, как в старых деревенских домах. В одном углу стоял коричневый комод, в другом — узкая кровать под белым покрывалом, а слева от окна — туалетный столик. Эти вещи да два маленьких плетёных стула и составляли всю обстановку, если не считать квадратного уилтонского ковра посередине. Половицы вокруг и панели на стенах были из бурого, источенного червями дуба, такого старого и выцветшего, что он, может быть, сохранился ещё с тех времён, когда строился дом. Холмс придвинул один из стульев в угол и молча сел, а глаза его ходили по кругу, вверх и вниз, вбирая каждую подробность комнаты.
— Куда проведён этот звонок? — спросил он наконец, указывая на толстый шнур звонка, свисавший возле кровати так, что кисточка лежала прямо на подушке.
— В комнату экономки.
— Он выглядит новее остальных вещей?
— Да, его повесили всего пару лет назад.
— Наверное, ваша сестра попросила?
— Нет, я никогда не слышала, чтобы она им пользовалась. Мы всегда сами брали всё, что нам было нужно.
— В самом деле, вешать здесь такой красивый шнур было как будто ни к чему. Извините меня, я на несколько минут займусь этим полом. — Он бросился ничком на пол с лупой в руке и быстро ползал взад и вперёд, тщательно изучая щели между досками. Потом он проделал то же самое с деревянной обшивкой стен. Наконец он подошёл к кровати и некоторое время смотрел на неё, водя глазами вверх и вниз по стене. Наконец он взял в руку шнур звонка и резко дёрнул.
— Да это обманка, — сказал он.
— Он не звонит?
— Нет, он даже не прикреплён к проволоке. Это очень интересно. Теперь вы видите, что он привязан к крючку как раз над маленьким отверстием вентилятора.
— Какая нелепость! Я никогда этого не замечала.
— Очень странно! — пробормотал Холмс, дёргая шнур. — В этой комнате есть одна-две весьма необычные вещи. Например, каким глупцом должен быть строитель, чтобы провести вентилятор в соседнюю комнату, когда с тем же трудом он мог бы вывести его наружу!
— Это тоже совсем недавно сделано, — сказала дама.
— Примерно тогда же, когда повесили шнур? — заметил Холмс.
— Да, в то время было сделано несколько мелких переделок.
— Похоже, они были весьма интересного свойства — шнуры, которые не звонят, и вентиляторы, которые не проветривают. С вашего позволения, мисс Стоунер, мы теперь перенесём наши исследования в дальнюю комнату.
Комната доктора Гримсби Ройлотта была больше, чем у его падчерицы, но обставлена так же просто. Походная кровать, маленькая деревянная полка с книгами, по большей части техническими, кресло у кровати, простой деревянный стул у стены, круглый стол и большой железный сейф — вот главное, что бросалось в глаза. Холмс медленно обошёл комнату и с живейшим интересом осмотрел каждую вещь.
— Что тут? — спросил он, постучав по сейфу.
— Деловые бумаги отчима.
— О! Значит, вы видели, что внутри?
— Только раз, несколько лет назад. Помню, он был полон бумаг.
— А кошки в нём, например, нет?
— Нет. Какая странная мысль!
— Ну, посмотрите-ка на это! — Он поднял маленькое блюдечко с молоком, стоявшее на сейфе.
— Нет, кошки мы не держим. Но есть гепард и павиан.
— Ах да, конечно! Что ж, гепард — это просто большая кошка, но блюдечком молока его, пожалуй, не насытишь. Есть одна вещь, которую я хотел бы выяснить. — Он присел на корточки перед деревянным стулом и с величайшим вниманием осмотрел его сиденье.
— Спасибо. С этим всё ясно, — сказал он, вставая и пряча лупу в карман. — Эге! Вот кое-что интересное!
Его внимание привлёк небольшой собачий хлыст, висевший на углу кровати. Однако ремень хлыста был свёрнут и завязан так, что образовал петлю.
— Что вы об этом скажете, Уотсон?
— Обыкновенный хлыст. Только не знаю, зачем его завязали.
— А вот это уже не так обыкновенно, верно? Ах, как зол этот мир, и хуже всего, когда умный человек обращает свой ум к преступлению. Думаю, я видел достаточно, мисс Стоунер, и с вашего позволения мы выйдем на лужайку.
Я никогда не видел лица моего друга таким мрачным, а лба таким нахмуренным, как тогда, когда мы покинули место этого расследования. Мы несколько раз прошлись взад и вперёд по лужайке, и ни мисс Стоунер, ни я не решались прервать его размышления, пока он сам от них не очнулся.
— Очень важно, мисс Стоунер, — сказал он, — чтобы вы во всём неукоснительно следовали моим советам.
— Непременно буду следовать.
— Дело слишком серьёзно, чтобы колебаться. От вашего послушания может зависеть ваша жизнь.
— Уверяю вас, я в ваших руках.
— Прежде всего, и мой друг, и я должны провести ночь в вашей комнате.
И мисс Стоунер, и я в изумлении уставились на него.
— Да, так нужно. Позвольте объяснить. Вон там, кажется, деревенская гостиница?
— Да, это «Корона».
— Очень хорошо. Ваши окна оттуда видны?
— Конечно.
— Когда вернётся отчим, сошлитесь на головную боль и не выходите из своей комнаты. Потом, когда услышите, что он ушёл к себе на ночь, откройте ставни своего окна, откиньте крючок, поставьте лампу на окно как сигнал для нас, а потом тихонько, взяв всё, что вам может понадобиться, перейдите в комнату, где вы жили раньше. Я не сомневаюсь, что, несмотря на ремонт, одну ночь вы там как-нибудь проведёте.
— О да, легко.
— Остальное предоставьте нам.
— Но что вы будете делать?
— Мы проведём ночь в вашей комнате и выясним, откуда этот звук, который вас тревожил.
— Мне кажется, мистер Холмс, вы уже всё решили, — сказала мисс Стоунер, положив руку на рукав моего товарища.
— Возможно.
— Тогда, ради бога, скажите мне, отчего умерла моя сестра.
— Я предпочёл бы иметь более ясные доказательства, прежде чем говорить.
— Скажите хотя бы, верна ли моя собственная мысль, что она умерла от внезапного испуга.
— Нет, я так не думаю. Я думаю, что, вероятно, была какая-то более осязаемая причина. А теперь, мисс Стоунер, мы должны вас покинуть, потому что, если доктор Ройлотт вернётся и увидит нас, наша поездка окажется напрасной. До свидания, и будьте храброй, потому что, если вы сделаете то, что я вам сказал, можете быть уверены, что мы скоро отведём от вас опасности, которые вам грозят.
Мы с Шерлоком Холмсом без труда сняли в гостинице «Корона» спальню и гостиную. Они были на верхнем этаже, и из нашего окна мы видели ворота аллеи и жилое крыло усадьбы Сток-Морон. В сумерках мимо проехал доктор Гримсби Ройлотт, и его огромная фигура возвышалась рядом с маленькой фигуркой мальчишки, который правил лошадью. Мальчику не сразу удалось открыть тяжёлые железные ворота, и мы услышали хриплый рёв докторского голоса и увидели, с какой яростью тот потрясал перед ним сжатыми кулаками. Двуколка покатила дальше, и через несколько минут среди деревьев вдруг вспыхнул свет — в одной из гостиных зажгли лампу.
— Знаете, Уотсон, — сказал Холмс, когда мы сидели вдвоём в сгущающейся темноте, — у меня, право, есть сомнения, брать ли вас с собой этой ночью. Тут определённо есть опасность.
— Могу я быть полезен?
— Ваше присутствие может оказаться неоценимым.
— Тогда я непременно пойду.
— Вы очень добры.
— Вы говорите об опасности. Очевидно, вы увидели в этих комнатах больше, чем я.
— Нет, но, мне кажется, я немного больше из увиденного вывел. Думаю, вы видели всё то же, что и я.
— Я не видел ничего примечательного, кроме шнура звонка, а для чего он мог служить — признаюсь, этого я и представить себе не могу.
— Вентилятор вы тоже видели?
— Да, но я не думаю, что маленькое отверстие между двумя комнатами — такая уж необычная вещь. Оно такое маленькое, что и крыса едва пролезет.
— Я знал, что мы найдём вентилятор, ещё до того, как мы приехали в Сток-Морон.
— Дорогой Холмс!
— О да, знал. Вы помните, в своём рассказе она говорила, что её сестра чувствовала запах сигары доктора Ройлотта. Это, конечно, сразу навело на мысль, что между двумя комнатами должно быть какое-то сообщение. Оно могло быть только маленьким, иначе на него обратили бы внимание при дознании. Я заключил, что это вентилятор.
— Но что в нём может быть дурного?
— Ну, по крайней мере любопытно совпадение дат. Делают вентилятор, вешают шнур, и дама, которая спит в этой кровати, умирает. Не поражает ли это вас?
— Пока я не вижу никакой связи.
— Вы не заметили ничего очень странного в этой кровати?
— Нет.
— Она привинчена к полу. Вы когда-нибудь видели, чтобы кровать так закрепляли?
— Не могу сказать, что видел.
— Дама не могла передвинуть кровать. Она всегда должна была стоять в одном и том же положении относительно вентилятора и шнура — назовём его так, потому что явно никогда не предполагалось, что это будет шнур звонка.
— Холмс, — воскликнул я, — мне кажется, я смутно начинаю видеть, на что вы намекаете. Мы едва успеваем предотвратить какое-то хитроумное и ужасное преступление.
— Достаточно хитроумное и достаточно ужасное. Когда врач становится на дурной путь, он первый из преступников. У него есть и выдержка, и знания. Палмер и Причард были в числе светил своей профессии. Этот человек бьёт ещё глубже, но я думаю, Уотсон, что мы сумеем ударить ещё глубже. Впрочем, ужасов нам хватит ещё до конца ночи; ради бога, давайте спокойно выкурим по трубке и на несколько часов обратим мысли к чему-нибудь более весёлому.
Около девяти часов огонёк среди деревьев погас, и в стороне усадьбы стало совсем темно. Медленно прошли два часа, а потом вдруг, ровно с ударом одиннадцати, прямо перед нами засиял одинокий яркий огонь.
— Это наш сигнал, — сказал Холмс, вскакивая на ноги. — Он в среднем окне.
Выходя, он перекинулся несколькими словами с хозяином гостиницы, объяснив, что мы идём с поздним визитом к знакомому и что, может быть, там и заночуем. Через минуту мы были на тёмной дороге; холодный ветер дул нам в лицо, и единственный жёлтый огонёк мерцал впереди сквозь мрак, указывая нам путь к нашей мрачной цели.
Проникнуть в усадьбу было нетрудно, потому что в старой ограде парка зияли незаделанные проломы. Пробираясь между деревьями, мы дошли до лужайки, пересекли её и уже собирались влезть в окно, когда из куста лавра выскочило что-то, похожее на отвратительного, уродливого ребёнка; оно бросилось на траву, извиваясь всем телом, а потом стремглав пронеслось через лужайку и скрылось в темноте.
— Боже мой! — прошептал я. — Вы видели?
Холмс в первое мгновение был так же поражён, как и я. В волнении он стиснул моё запястье, словно тисками. Потом он тихо рассмеялся и приблизил губы к моему уху.
— Милое семейство, — пробормотал он. — Это павиан.
Я забыл о странных любимцах, которых завёл доктор. Был ведь ещё и гепард; он мог в любую минуту оказаться у нас на плечах. Признаюсь, мне стало спокойнее на душе, когда я, последовав примеру Холмса и сняв башмаки, очутился в спальне. Мой товарищ бесшумно закрыл ставни, переставил лампу на стол и окинул взглядом комнату. Всё было так, как мы видели днём. Потом он подкрался ко мне и, сложив ладонь трубкой, снова прошептал мне в ухо — так тихо, что я едва мог различить слова:
— Малейший звук погубит все наши планы.
Я кивнул в знак того, что слышу.
— Мы должны сидеть без света. Он увидит его через вентилятор.
Я снова кивнул.
— Не засыпайте; от этого может зависеть сама ваша жизнь. Держите револьвер наготове на случай, если он понадобится. Я сяду на край кровати, а вы на тот стул.
Я вынул револьвер и положил его на угол стола.
Холмс принёс с собой длинную тонкую трость и положил её рядом с собой на кровать. Возле неё он положил коробок спичек и огарок свечи. Потом он погасил лампу, и мы остались в темноте.
Как мне забыть это страшное бдение? Я не слышал ни звука, даже дыхания, и всё же знал, что мой товарищ сидит в нескольких футах от меня с открытыми глазами, в таком же нервном напряжении, как и я сам. Ставни не пропускали ни лучика света, и мы ждали в полной темноте.
Снаружи время от времени доносился крик ночной птицы, а однажды под самым нашим окном раздалось протяжное кошачье подвывание, сказавшее нам, что гепард действительно гуляет на свободе. Издалека доносился низкий бой церковных часов, которые гудели каждые четверть часа. Какими долгими казались эти четверти! Пробило двенадцать, и час, и два, и три, а мы всё сидели и молча ждали, что бы ни случилось.
Вдруг наверху, в стороне вентилятора, на мгновение мелькнул свет и тотчас исчез, но за ним последовал сильный запах горящего масла и нагретого металла. Кто-то в соседней комнате зажёг глухой фонарь. Я услышал тихое движение, а потом всё снова затихло, хотя запах становился сильнее. С полчаса я сидел, напрягая слух. Потом вдруг стал слышен другой звук — очень тихий, успокаивающий звук, будто из чайника непрерывно вырывается тонкая струйка пара. В тот же миг, как мы его услышали, Холмс вскочил с кровати, чиркнул спичкой и яростно хлестнул тростью по шнуру звонка.
— Вы видите, Уотсон? — закричал он. — Вы видите?
Но я ничего не видел. В ту минуту, когда Холмс зажёг спичку, я услышал тихий, отчётливый свист, но внезапная вспышка, ударившая в мои усталые глаза, не дала мне разглядеть, что же так свирепо хлещет мой друг. Я видел, однако, что лицо его смертельно бледно и полно ужаса и отвращения. Он перестал хлестать и смотрел вверх на вентилятор, когда вдруг ночную тишину прорезал самый страшный крик, какой я когда-либо слышал. Он становился всё громче и громче — хриплый вопль боли, страха и злобы, слившихся в одном ужасном крике. Говорят, что там, внизу, в деревне, и даже в далёком пасторском доме этот крик поднял спящих с постелей. От него похолодели наши сердца, и я стоял, глядя на Холмса, а он на меня, пока последние его отголоски не замерли в тишине, из которой он поднялся.
— Что это значит? — задыхаясь, спросил я.
— Это значит, что всё кончено, — ответил Холмс. — И, может быть, в конце концов, так оно и к лучшему. Возьмите револьвер, и пойдём в комнату доктора Ройлотта.
С суровым лицом он зажёг лампу и пошёл впереди по коридору. Дважды он постучал в дверь спальни, но изнутри не было ответа. Тогда он повернул ручку и вошёл, а я за ним по пятам, со взведённым револьвером в руке.
Странное зрелище предстало нашим глазам. На столе стоял глухой фонарь с наполовину открытой заслонкой, бросая яркий луч света на железный сейф, дверца которого была приоткрыта. Возле этого стола, на деревянном стуле, сидел доктор Гримсби Ройлотт в длинном сером халате, из-под которого выглядывали голые лодыжки, а ноги его были всунуты в красные турецкие туфли без задников. На коленях у него лежала короткая рукоятка с длинным ремнём, которую мы приметили днём. Подбородок его был задран кверху, а глаза застыли в страшном, неподвижном взгляде, устремлённом в угол потолка. Вокруг лба у него была странная жёлтая лента в коричневых крапинах, которая, казалось, туго обвивала его голову. Когда мы вошли, он не издал ни звука и не шевельнулся.
— Лента! Пёстрая лента! — прошептал Холмс.
Я шагнул вперёд. В то же мгновение его странный головной убор зашевелился, и из волос поднялась приплюснутая ромбовидная голова и раздутая шея отвратительной змеи.
— Это болотная гадюка! — вскричал Холмс. — Самая смертоносная змея Индии. Он умер через десять секунд после укуса. Воистину, насилие обращается против того, кто его творит, и злоумышленник падает в яму, которую роет другому. Давайте загоним эту тварь обратно в её логово, а потом мы сможем отвести мисс Стоунер в какое-нибудь убежище и сообщить полиции графства о том, что случилось.
Говоря это, он быстро снял с колен мертвеца собачий хлыст и, накинув петлю на шею гадины, стащил её с её жуткого насеста и, держа на вытянутой руке, бросил в железный сейф и захлопнул за ней дверцу.
Таковы истинные факты смерти доктора Гримсби Ройлотта из Сток-Морона. Мне незачем растягивать и без того слишком длинный рассказ, описывая, как мы сообщили печальную новость перепуганной девушке, как утренним поездом отвезли её на попечение доброй тётушки в Харроу и как медленное официальное расследование пришло к заключению, что доктор встретил свою судьбу, неосторожно играя с опасным домашним животным. То немногое, что мне ещё оставалось узнать об этом деле, рассказал мне Шерлок Холмс, когда мы на следующий день возвращались в город.
— Я пришёл, — сказал он, — к совершенно ошибочному заключению, что показывает, дорогой Уотсон, как всегда опасно рассуждать на основании недостаточных данных. Присутствие цыган и слово «лента» — в английском оно значит и «шайка», — которым бедная девушка, несомненно, хотела объяснить то, что мельком увидела при свете спички, оказались достаточными, чтобы направить меня по совершенно ложному следу. Могу лишь поставить себе в заслугу, что я немедленно пересмотрел свои выводы, когда мне стало ясно, что какая бы опасность ни грозила тому, кто спит в этой комнате, она не могла прийти ни через окно, ни через дверь. Моё внимание, как я уже говорил вам, скоро привлёк этот вентилятор и шнур звонка, свисавший к кровати. Открытие, что шнур — обманка и что кровать привинчена к полу, сразу породило подозрение, что шнур служит мостом для чего-то, что пролезает через отверстие и спускается на кровать. Мне тотчас пришла в голову мысль о змее, а когда я связал её с тем, что, как я знал, доктору присылают животных из Индии, я почувствовал, что, вероятно, нахожусь на верном пути. Мысль применить яд, который невозможно обнаружить никаким химическим анализом, как раз и могла прийти в голову умному и безжалостному человеку, прошедшему восточную выучку. Быстрота, с которой действует такой яд, тоже была, с его точки зрения, преимуществом. Нужен был бы поистине зоркий следователь, чтобы различить две маленькие тёмные точки, показывающие, где поработали ядовитые зубы. Потом я подумал о свисте. Разумеется, он должен был отзывать змею обратно, прежде чем утренний свет откроет её жертве. Он приучил её, вероятно с помощью того молока, которое мы видели, возвращаться к нему, когда он её позовёт. Он пропускал её через вентилятор в тот час, который считал наилучшим, будучи уверен, что она сползёт по шнуру и окажется на кровати. Она могла укусить спящую, а могла и не укусить; может быть, та целую неделю каждую ночь избегала бы укуса, но рано или поздно должна была стать жертвой.
— К этим заключениям я пришёл ещё прежде, чем вошёл в его комнату. Осмотр его стула показал мне, что он имел обыкновение вставать на него, что, конечно, было необходимо, чтобы дотянуться до вентилятора. Вид сейфа, блюдечка с молоком и петли из ремня окончательно рассеял все сомнения, какие ещё могли остаться. Металлический лязг, который слышала мисс Стоунер, очевидно, был вызван тем, что её отчим поспешно захлопнул дверцу сейфа за его страшной обитательницей. Решившись, я, как вы знаете, принял меры, чтобы проверить дело на опыте. Я услышал шипение твари, как, не сомневаюсь, услышали и вы, тотчас зажёг огонь и напал на неё.
— И в результате загнали её обратно в вентилятор.
— И в результате заставили её броситься на хозяина по ту сторону. Несколько ударов моей трости попали в цель и разбудили в ней змеиную злобу, так что она кинулась на первого, кого увидела. Таким образом, я, несомненно, косвенно виновен в смерти доктора Гримсби Ройлотта, но не могу сказать, чтобы это тяжким грузом легло на мою совесть.