Доллар и восемьдесят семь центов. Больше ничего. Да и из них шестьдесят центов медяками. Медяками, собранными по одному и по два: она выжимала их из бакалейщика, из зеленщика, из мясника, торгуясь до тех пор, пока щёки не начинали пылать от безмолвного обвинения в скаредности, которое кроется в таком торге. Делла пересчитала трижды. Доллар и восемьдесят семь центов. А назавтра было Рождество.
Ясное дело, оставалось только повалиться на обшарпанную кушеточку и выть в голос. Делла так и поступила. Что подводит нас к нравоучительной мысли: жизнь складывается из рыданий, хлюпанья носом и улыбок, и хлюпанья в ней больше всего.
Пока хозяйка дома понемногу переходит от первой ступени ко второй, взглянем на её дом. Меблированная квартирка за восемь долларов в неделю. Описать её словами было, пожалуй, можно, но слово «нищета» так и просилось на язык.
Внизу, в подъезде, висел почтовый ящик, в который не влезло бы ни одно письмо, и кнопка звонка, из которой ни один смертный палец не выманил бы ни звука. Тут же была и карточка с именем: «Мистер Джеймс Диллингем Юнг».
Это «Диллингем» было гордо выставлено на всеобщее обозрение в прежнюю пору процветания, когда его владелец получал тридцать долларов в неделю. Теперь же, когда доход съёжился до двадцати, они всерьёз подумывали урезать его до скромного, непритязательного «Д». Но когда бы мистер Джеймс Диллингем Юнг ни возвращался домой и ни поднимался к себе наверх, его звали просто «Джим» и крепко обнимала миссис Джеймс Диллингем Юнг, которую я вам уже представил как Деллу. И всё это очень хорошо.
Делла выплакалась и привела щёки в порядок пуховкой. Она стала у окна и тоскливо смотрела, как серая кошка идёт по серому забору на сером заднем дворе. Завтра Рождество, а у неё всего доллар восемьдесят семь на подарок Джиму. Месяцами она откладывала каждый цент, какой только могла, — и вот что вышло. Двадцать долларов в неделю — это немного. Расходы оказались больше, чем она рассчитывала. Они всегда больше. Всего доллар восемьдесят семь на подарок Джиму. Её Джиму. Сколько счастливых часов она провела, придумывая ему что-нибудь хорошее. Что-нибудь красивое, редкое, настоящее — что-нибудь, что хоть немного было бы достойно чести принадлежать Джиму.
Между окнами комнаты висело узкое зеркало. Быть может, вам случалось видеть такое зеркало в квартире за восемь долларов. Очень худой и очень проворный человек может, ловя своё отражение в быстрой череде узких продольных полосок, составить себе довольно верное понятие о своей внешности. Делла была стройна и владела этим искусством в совершенстве.
Вдруг она круто повернулась от окна и встала перед зеркалом. Глаза её ярко блестели, но лицо за двадцать секунд потеряло всякий цвет. Быстро распустила она волосы и дала им упасть во всю длину.
Надо сказать, что у Джеймса Диллингема Юнгов было два сокровища, которыми оба они безмерно гордились. Одно — золотые часы Джима, доставшиеся ему от отца, а тому от деда. Другое — волосы Деллы. Живи царица Савская в квартире через световой колодец, Делла однажды вывесила бы волосы за окно сушиться — просто чтобы обесценить драгоценности и дары её величества. Служи царь Соломон в их доме привратником и держи все свои сокровища грудой в подвале, Джим всякий раз, проходя мимо, вынимал бы часы — просто чтобы посмотреть, как тот теребит от зависти бороду.
И вот прекрасные волосы Деллы рассыпались вокруг неё, переливаясь и сияя, как каскад тёмно-русых вод. Они спускались ниже колен, почти укрывая её, как одежда. А потом она снова, нервно и быстро, убрала их. Лишь раз она дрогнула и с минуту стояла не шевелясь, и одна-две слезы упали на вытертый красный ковёр.
Надета старая коричневая кофточка; надета старая коричневая шляпка. Взметнув юбками, всё с тем же ярким блеском в глазах, она выпорхнула за дверь и сбежала по лестнице на улицу.
Там, где она остановилась, вывеска гласила: «Мадам Софрони. Изделия из волос всех видов». Делла взбежала на один пролёт и, запыхавшись, перевела дух. Мадам — крупная, чересчур белая, холодная — на «Софрони» никак не походила.
— Вы купите мои волосы? — спросила Делла.
— Волосы покупаю, — сказала мадам. — Снимите-ка шляпу, поглядим, каковы они.
Тёмно-русый каскад заструился вниз.
— Двадцать долларов, — сказала мадам, приподнимая всю эту массу опытной рукой.
— Давайте скорее, — сказала Делла.
Ах, и следующие два часа порхнули мимо на розовых крыльях. Не обращайте внимания на мешанину метафор. Она обшаривала магазины в поисках подарка для Джима.
Наконец она его нашла. Его, несомненно, сделали для Джима и ни для кого больше. Ни в одном магазине не было ничего подобного, а она перерыла их все. Это была платиновая цепочка для часов, простого и строгого узора, которая заявляла о своей цене одной лишь сутью, а не мишурными украшениями, — как и подобает всякой хорошей вещи. Она была достойна даже Часов. Едва увидев её, Делла поняла, что она должна стать цепочкой Джима. Она была похожа на него. Сдержанность и ценность — это описание подходило обоим. За неё взяли двадцать один доллар, и Делла поспешила домой с восемьюдесятью семью центами. С такой цепочкой Джим в любом обществе мог бы с полным правом озаботиться тем, который час. Как ни хороши были его часы, он порой поглядывал на них украдкой — из-за старого кожаного ремешка, который служил ему вместо цепочки.
Когда Делла добралась до дому, хмель её немного уступил благоразумию и рассудку. Она достала щипцы для завивки, зажгла газ и принялась поправлять опустошения, произведённые щедростью, помноженной на любовь. А это, дорогие друзья, всегда огромный труд — труд поистине великанский.
Через сорок минут её голова покрылась крошечными, плотно прилегающими кудряшками, и она стала удивительно похожа на прогульщика-школьника. Она долго, внимательно и придирчиво разглядывала своё отражение в зеркале.
«Если Джим меня не убьёт, — сказала она себе, — прежде чем взглянет на меня второй раз, он скажет, что я похожа на хористку с Кони-Айленда. Но что я могла сделать — ах! что я могла сделать с долларом и восемьюдесятью семью центами?»
В семь часов кофе был сварен, а сковорода стояла на задней конфорке, горячая, готовая к отбивным.
Джим никогда не опаздывал. Делла сложила цепочку вдвое, зажала её в руке и села на угол стола у двери, в которую он всегда входил. Потом она услышала его шаги на лестнице, далеко внизу, на первом пролёте, и на миг побелела. У неё была привычка возносить маленькую безмолвную молитву по поводу самых простых повседневных вещей, и теперь она прошептала: «Господи, пожалуйста, пусть он думает, что я всё ещё хорошенькая».
Дверь отворилась, Джим вошёл и затворил её. Вид у него был худой и очень серьёзный. Бедняга, ему было всего двадцать два — и уже обременён семьёй! Ему нужно было новое пальто, и перчаток у него не было.
Джим остановился у самой двери, недвижный, как сеттер, учуявший перепёлку. Взгляд его был прикован к Делле, и в нём было выражение, которого она не могла прочесть, и оно её напугало. Это был не гнев, не удивление, не неодобрение, не ужас — ни одно из чувств, к которым она приготовилась. Он просто смотрел на неё в упор с этим странным выражением на лице.
Делла соскользнула со стола и пошла к нему.
— Джим, дорогой, — воскликнула она, — не смотри на меня так. Я обрезала волосы и продала их, потому что не пережила бы Рождества, не сделав тебе подарка. Они отрастут — ты ведь не против, правда? Я просто должна была. Волосы у меня растут ужасно быстро. Скажи «С Рождеством!», Джим, и давай будем счастливы. Ты не знаешь, какой славный — какой чудесный, славный подарок я тебе приготовила.
— Ты обрезала волосы? — с трудом спросил Джим, словно никак не мог добраться до этого очевидного факта даже после самой тяжёлой работы мысли.
— Обрезала и продала, — сказала Делла. — Разве ты меня от этого меньше любишь? Я ведь и без волос — я, правда?
Джим с любопытством оглядел комнату.
— Ты говоришь, волос больше нет? — сказал он с видом почти слабоумного.
— Не ищи их, — сказала Делла. — Говорю тебе, они проданы — проданы, и их нет. Сегодня сочельник, мальчик мой. Будь со мной добр, ведь они ушли ради тебя. Может быть, все волосы на моей голове и сочтены, — продолжала она с внезапной серьёзной нежностью, — но мою любовь к тебе никто никогда не смог бы сосчитать. Поставить отбивные, Джим?
Джим, казалось, быстро очнулся от забытья. Он обнял свою Деллу. Секунд на десять давайте деликатно займёмся разглядыванием какого-нибудь пустякового предмета в другой стороне. Восемь долларов в неделю или миллион в год — какая разница? Математик или остряк дал бы вам неверный ответ. Волхвы принесли ценные дары, но этого среди них не было. Это тёмное утверждение прояснится позже.
Джим вынул из кармана пальто свёрток и бросил его на стол.
— Не думай обо мне ничего такого, Делл, — сказал он. — Нет на свете такой стрижки, бритья или мытья головы, из-за которых я бы хоть чуть меньше любил свою девочку. Но разверни-ка этот свёрток, и поймёшь, почему я поначалу так опешил.
Белые проворные пальцы рванули бечёвку и бумагу. А затем — восторженный крик радости; а затем, увы! — быстрая, чисто женская перемена: истерические слёзы и стенания, так что хозяину квартиры пришлось немедля пустить в ход всё своё умение утешать.
Ибо там лежали Гребни — целый набор гребней, боковых и заднего, на которые Делла давно молилась в одной витрине на Бродвее. Прекрасные гребни, из чистого черепахового панциря, с самоцветами по краю, — как раз того оттенка, чтобы носить их в прекрасных, теперь исчезнувших волосах. Она знала, что это дорогие гребни, и сердце её просто жаждало и томилось по ним без малейшей надежды ими завладеть. И вот теперь они были её, но косы, которые должны были украсить эти желанные украшения, исчезли.
Но она прижала их к груди и наконец смогла поднять затуманенные глаза, улыбнуться и сказать: «Волосы у меня растут так быстро, Джим!»
А потом Делла подскочила, как опалённый котёнок, и вскрикнула: «Ой, ой!»
Джим ведь ещё не видел своего чудесного подарка. Она нетерпеливо протянула ему цепочку на раскрытой ладони. Тусклый драгоценный металл словно вспыхнул отблеском её светлой и пылкой души.
— Правда, шикарная, Джим? Я весь город обыскала, пока её нашла. Теперь тебе придётся смотреть на часы по сто раз на дню. Дай-ка мне часы. Хочу посмотреть, как она на них смотрится.
Вместо того чтобы послушаться, Джим повалился на кушетку, заложил руки за голову и улыбнулся.
— Делл, — сказал он, — давай уберём наши рождественские подарки и подержим их пока. Они слишком хороши, чтобы пускать их в дело прямо сейчас. Я продал часы, чтобы купить тебе гребни. А теперь, может, поставишь отбивные?
Волхвы, как вы знаете, были мудрецы — удивительные мудрецы, — которые принесли дары Младенцу в яслях. Это они придумали искусство дарить подарки на Рождество. Будучи мудрыми, они, без сомнения, дарили мудрые дары, возможно с правом обмена на случай, если подарок окажется повторным. А я тут неуклюже поведал вам ничем не примечательную летопись двух глупых детей из меблированной квартирки, которые самым немудрым образом пожертвовали друг ради друга величайшими сокровищами своего дома. Но напоследок скажу мудрецам наших дней: из всех, кто дарит подарки, эти двое были мудрейшими. Из всех, кто дарит и получает подарки, такие, как они, мудрее всех. Везде и всюду они мудрее всех. Они и есть волхвы.