Все концы были отданы, и «Сиэтл № 4» медленно отходил от берега. Палубы его были завалены грузом и багажом, и на них кишела пёстрая публика: индейцы, собаки и погонщики собак, старатели, торговцы и золотоискатели, возвращавшиеся домой. Добрая половина Доусона выстроилась на берегу, прощаясь с ними. Когда сходни убрали и пароход носом вошёл в течение, прощальные крики стали оглушительными. Вдобавок в эту последнюю минуту все начали вспоминать последние поручения и выкрикивать их через ширившуюся полосу воды. Луи Бонделл, одной рукой подкручивая свои жёлтые усы, а другой лениво помахивая друзьям на берегу, вдруг что-то вспомнил и кинулся к поручням.
— Эй, Фред! — заорал он. — Эй, Фред!
Нужный ему «Фред» протиснул могучие плечи сквозь передние ряды толпы на берегу и попытался разобрать, что ему кричит Луи Бонделл. Тот побагровел от тщетного крика. А полоса воды между пароходом и берегом всё ширилась.
— Эй, вы, капитан Скотт! — закричал он в сторону рулевой рубки. — Остановите пароход!
Зазвенели гонги, большое кормовое колесо дало задний ход, потом остановилось. Все — и на пароходе, и на берегу — воспользовались этой передышкой, чтобы обменяться последними, новыми и неотложными прощаниями. Ещё безнадёжнее стали попытки Луи Бонделла докричаться. «Сиэтл № 4» потерял ход и стал сплывать вниз по течению, и капитану Скотту пришлось ещё раз дать передний ход и снова задний. Его голова скрылась в рубке и через мгновение появилась снова за большим рупором.
А голос у капитана Скотта был замечательный, и его «Замолчать!», брошенное толпе на палубе и на берегу, можно было услышать на вершине горы Мусхайд и до самого Клондайк-Сити. Этот официальный окрик из рулевой рубки затянул шум пеленой тишины.
— Ну, что вы хотите сказать? — спросил капитан Скотт.
— Скажите Фреду Черчиллу — он вон там, на берегу, — скажите ему, чтобы сходил к Макдональду. Там у него в сейфе мой маленький саквояж. Пусть возьмёт его и привезёт, когда будет выбираться отсюда.
В тишине капитан Скотт проревел поручение в рупор на берег:
— Эй, Фред Черчилл, сходите к Макдональду — у него в сейфе — маленький саквояж — принадлежит Луи Бонделлу — важно! Привезите, когда будете выбираться! Поняли?
Черчилл помахал рукой в знак того, что понял. По правде говоря, если бы Макдональд за полмили отсюда открыл окно, он бы тоже понял. Снова поднялся прощальный шум, зазвенели гонги, и «Сиэтл № 4» дал ход, вышел на середину реки, развернулся на месте и пошёл вниз по Юкону, а Бонделл и Черчилл до последнего махали друг другу на прощание в знак взаимной привязанности.
Это было в середине лета. Осенью «У. Х. Уиллис» пошёл вверх по Юкону, увозя двести пилигримов, возвращавшихся домой. Среди них был и Черчилл. В его каюте, в самой середине мешка с одеждой, лежал саквояж Луи Бонделла. Это была маленькая, прочная кожаная вещица, и её вес — сорок фунтов — всегда заставлял Черчилла нервничать, когда он отходил от неё слишком далеко. У человека из соседней каюты в мешке с одеждой был точно так же спрятан клад золотого песка, и в конце концов они договорились стоять на вахте по очереди. Пока один спускался поесть, другой не спускал глаз с дверей обеих кают. Когда Черчиллу хотелось сыграть партию в вист, сосед становился на стражу, а когда сосед хотел дать отдых душе, Черчилл читал газеты четырёхмесячной давности, сидя на складном стуле между двумя дверями.
Были признаки ранней зимы, и вопрос, который обсуждали от зари до темноты и далеко за темноту, был один: успеют ли они выбраться до ледостава или придётся бросить пароход и идти пешком по льду. Были досадные задержки. Дважды ломались машины, и их приходилось чинить, и всякий раз начинались снежные заряды, напоминая о близости зимы. Девять раз «У. Х. Уиллис» со своей неисправной машиной пытался подняться через пороги Файв-Фингерс, а когда это ему наконец удалось, он на четыре дня отставал от своего весьма щедрого расписания. Тогда встал вопрос, будет ли ждать его пароход «Флора» выше Бокс-Каньона. Участок реки между верхним концом Бокс-Каньона и подножием порогов Уайт-Хорс был непроходим для пароходов, и там пассажиров пересаживали: они обходили пороги пешком от одного парохода к другому. Телефонов в этом краю не было, а значит, не было и способа сообщить ожидавшей «Флоре», что «Уиллис» опаздывает на четыре дня, но идёт.
Когда «У. Х. Уиллис» подошёл к Уайт-Хорсу, выяснилось, что «Флора» прождала его три дня сверх срока и ушла всего несколько часов назад. Выяснилось также, что она простоит у поста Тагиш до девяти часов утра воскресенья. А было тогда четыре часа дня субботы. Пилигримы созвали собрание. На борту было большое каноэ «питерборо», отправленное на полицейский пост в верховьях озера Беннетт. Они согласились отвечать за него и доставить его. Затем они вызвали добровольцев. Нужны были двое, чтобы наперегонки догнать «Флору». Двадцать человек вызвались тотчас же. Среди них был и Черчилл: такова уж была его натура, что он вызвался прежде, чем вспомнил о саквояже Бонделла. Когда он о нём вспомнил, он стал надеяться, что его не выберут; но человек, прославившийся как капитан университетской футбольной команды, как председатель атлетического клуба, как погонщик собак и участник погонь за золотом на Юконе, а к тому же обладавший такими плечами, не имел права уклоняться от этой чести. Её возложили на него и на огромного немца Ника Антонсена.
Пока толпа пилигримов с каноэ на плечах рысью двинулась по волоку, Черчилл побежал к себе в каюту. Он вытряхнул на пол содержимое мешка с одеждой и схватил саквояж, намереваясь доверить его соседу. Но тут его поразила мысль, что саквояж не его и что он не имеет права выпускать его из рук. Поэтому он с ним выскочил на берег и побежал по волоку, то и дело перекладывая его из одной руки в другую и думая о том, неужели в нём и правда не больше сорока фунтов.
Было половина пятого пополудни, когда двое тронулись в путь. Течение на реке Тридцатимильной было таким сильным, что вёслами пользоваться удавалось редко. То они шли по одному берегу с бечевой на плечах, спотыкаясь о камни, продираясь сквозь кустарник, порой поскальзываясь и падая в воду, часто бредя по колено и по пояс; а потом, когда путь преграждал неодолимый утёс, — в каноэ, вёсла в руки, и отчаянный рывок наперерез течению к другому берегу, в котором река всегда сносила их далеко назад, — вёсла в лодку, за борт, и снова бечева. Работа была изнурительная. Антонсен трудился, как и подобает великану, не жалуясь, упорно, но выбиваясь из последних сил, которые выжимали из него могучее тело и неукротимая воля Черчилла. Они ни разу не остановились отдохнуть. Вперёд, вперёд и всё вперёд. По реке дул резкий ветер, у них мёрзли руки, и время от времени приходилось колотить ладонями, чтобы вернуть кровь в онемевшие пальцы.
С наступлением ночи им пришлось положиться на удачу. Они то и дело падали на нехоженых берегах и рвали одежду в клочья о кустарник, которого не могли разглядеть. Оба были сильно исцарапаны и в крови. Раз двенадцать во время своих отчаянных рывков от берега к берегу они налетали на коряги и опрокидывались. В первый раз, когда это случилось, Черчилл нырнул и шарил в трёх футах воды, разыскивая саквояж. Он потерял полчаса, доставая его, и после этого саквояж везли накрепко привязанным к каноэ. Пока каноэ держалось на воде, саквояж был в безопасности. Антонсен издевался над саквояжем, а к утру начал его проклинать; но Черчилл не удостаивал его никаких объяснений.
Задержкам и злоключениям не было конца. На одном крутом повороте, за которым шумел изрядный молодой порог, они потеряли два часа, сделав двадцать попыток и дважды перевернувшись. В этом месте с обеих сторон стояли отвесные утёсы, поднимавшиеся из глубокой воды, — вдоль них нельзя было ни тянуть лодку бечевой, ни толкаться шестом, а вёслами одолеть течение они не могли. При каждой попытке они напрягали все силы, работая вёслами, и каждый раз, когда головы их чуть не лопались от натуги, силы их иссякали и их сносило назад. В конце концов им удалось пройти случайно. В самой быстрине, когда очередная попытка уже кончалась неудачей, прихоть течения вырвала каноэ из-под власти Черчилла и швырнула его на утёс. Черчилл вслепую прыгнул на утёс и попал в расщелину. Держась одной рукой, он другой удерживал залитое водой каноэ, пока Антонсен не выкарабкался из воды. Тогда они вытащили каноэ и отдохнули. Новая попытка в этом решающем месте увенчалась успехом. Они пристали к берегу выше по течению и тут же бросились на берег, в кусты, с бечевой.
Рассвет застал их далеко ниже поста Тагиш. В девять часов утра в воскресенье они услышали гудок отходящей «Флоры». А когда в десять часов они дотащились до поста, они едва различали далеко на юге дымок «Флоры». Капитан Джонс из конной полиции принял и накормил двух измученных оборванцев и потом утверждал, что такого чудовищного аппетита, как у них, он в жизни не видывал. Они легли и уснули в мокрых лохмотьях у печки. Через два часа Черчилл встал, отнёс саквояж Бонделла, служивший ему подушкой, к каноэ, пинком разбудил Антонсена и пустился в погоню за «Флорой».
— Мало ли что может случиться — машина сломается или ещё что, — ответил он на увещевания капитана Джонса. — Я догоню этот пароход и пошлю его обратно за ребятами.
Озеро Тагиш было белым от осеннего шторма, который дул им прямо в лицо. Большие, раскачивающиеся волны набрасывались на каноэ, так что одному приходилось вычерпывать воду и грести оставался только один. Продвинуться вперёд было невозможно. Они пошли вдоль мелкого берега и спрыгнули за борт: один шёл впереди с бечевой, другой толкал каноэ. Они боролись со штормом, стоя по пояс в ледяной воде, часто по шею, часто с головой, погребённые под большими гребнистыми волнами. Не было ни отдыха, ни минутной передышки в этой безрадостной, надрывающей сердце борьбе. В ту ночь, в верховьях озера Тагиш, посреди густой снежной метели, они настигли «Флору». Антонсен свалился на палубу, остался лежать там, где упал, и захрапел. Черчилл был похож на дикаря. Одежда едва держалась на нём. Лицо обледенело и распухло от непрерывного напряжения целых суток, а руки так опухли, что он не мог сжать пальцы. А стоять на ногах было для него мукой.
Капитану «Флоры» не хотелось возвращаться в Уайт-Хорс. Черчилл настаивал и требовал; капитан упрямился. Под конец он указал, что возвращаться нет никакого смысла, потому что единственный океанский пароход в Дайе, «Афинянин», уходит во вторник утром, а он не успеет сходить обратно в Уайт-Хорс и привезти застрявших пилигримов к его отходу.
— В котором часу уходит «Афинянин»? — спросил Черчилл.
— В семь часов утра во вторник.
— Ладно, — сказал Черчилл, барабаня ногой по рёбрам храпящего Антонсена. — Вы идите обратно в Уайт-Хорс. А мы пойдём вперёд и задержим «Афинянина».
Антонсена, отупевшего от сна, ещё не облёкшегося в бодрствующий разум, запихнули в каноэ, и он понял, что случилось, лишь когда его окатило ледяными брызгами большой волны и он услышал, как Черчилл рычит на него из темноты:
— Греби же! Хочешь, чтобы нас захлестнуло?
Рассвет застал их у Карибу-Кроссинг; ветер стихал, а Антонсен так обессилел, что не мог опустить весло в воду. Черчилл посадил каноэ на мель у тихого берега, и они уснули. Он принял меру предосторожности: подложил руку себе под голову так, чтобы она оказалась вывернутой. Каждые несколько минут боль от пережатых жил будила его, и тогда он смотрел на часы и подкладывал под голову другую руку. Через два часа он вступил в борьбу с Антонсеном, чтобы его растолкать. Затем они тронулись в путь. Озеро Беннетт, тридцать миль в длину, было гладким, как мельничный пруд; но на полпути с юга на них налетел шторм и выбелил воду. Час за часом они повторяли борьбу на Тагише — за бортом, таща и толкая каноэ, по пояс и по шею, и с головой, в ледяной воде; под конец добродушный великан совершенно выбился из сил. Черчилл безжалостно гнал его; но когда тот повалился вперёд и чуть было не утонул в трёх футах воды, Черчилл втащил его в каноэ. После этого Черчилл боролся один и в начале дня прибыл к полицейскому посту в верховьях Беннетта. Он попытался помочь Антонсену выбраться из каноэ, но не смог. Он прислушивался к тяжёлому дыханию изнурённого товарища и завидовал ему, когда думал о том, что ещё предстоит вынести ему самому. Антонсен мог лежать здесь и спать; а он, опаздывая, должен был идти дальше — через могучий Чилкут и вниз, к морю. Настоящая борьба была ещё впереди, и он почти жалел о силе, жившей в его теле, из-за тех мук, которые она могла этому телу причинить.
Черчилл вытащил каноэ на берег, схватил саквояж Бонделла и прихрамывающей собачьей рысцой пустился к полицейскому посту.
— Там внизу каноэ, отправленное вам из Доусона, — бросил он полицейскому, открывшему ему на стук. — А в нём человек, почти мёртвый. Ничего серьёзного, просто выбился из сил. Позаботьтесь о нём. Мне надо спешить. Прощайте. Хочу поймать «Афинянина».
Озеро Беннетт соединялось с озером Линдерман волоком в милю длиной, и последние слова он бросил через плечо, снова пускаясь рысью. Это была очень мучительная рысца, но он стиснул зубы и бежал, почти всё время забывая о боли в той жгучей ярости, с какой он смотрел на саквояж. Это была тяжёлая помеха. Он перекладывал его из одной руки в другую и обратно. Он засовывал его под мышку. Он перекидывал руку через противоположное плечо, и саквояж на бегу бил и колотил его по спине. Он едва мог удержать его в разбитых, опухших пальцах и несколько раз ронял его. Однажды, когда он перекладывал его из руки в руку, саквояж вырвался, упал перед ним, подсёк его и с силой швырнул на землю.
В дальнем конце волока он купил за доллар старые заплечные ремни и подвесил на них саквояж. Ещё он нанял катер, чтобы тот довёз его шесть миль до верхнего конца озера Линдерман, куда он прибыл в четыре часа дня. «Афинянин» должен был отойти из Дайи на следующее утро в семь. До Дайи было двадцать восемь миль, а между ними высился Чилкут. Он сел, чтобы поправить обувь перед долгим подъёмом, — и проснулся. Он задремал в то самое мгновение, как сел, хотя проспал и тридцати секунд. Он побоялся, что следующая дремота может оказаться дольше, и поэтому закончил поправлять обувь стоя. Даже тогда на какой-то миг сон его одолел. Его словно озарило вспышкой беспамятства; очнувшись прямо в воздухе, когда обмякшее тело уже валилось на землю, он собрался, судорожным рывком напряг мускулы и не упал. Внезапный рывок обратно в сознание оставил его больным и дрожащим. Он бил себя по голове основанием ладони, вколачивая бодрость в онемевший мозг.
Вьючный обоз Джека Бёрнса порожняком возвращался к озеру Кратер, и Черчиллу предложили мула. Бёрнс хотел погрузить саквояж на другое животное, но Черчилл не выпускал его и вёз на луке седла. Однако он задрёмывал, и саквояж упорно сваливался с луки то на одну сторону, то на другую, каждый раз будя его так, что всё внутри обрывалось. Потом, в ранней темноте, мул Черчилла задел его о торчащий сук, который рассёк ему щёку. В довершение мул сбился с тропы и упал, сбросив всадника и саквояж на камни. После этого Черчилл шёл, или, вернее, спотыкался, по тому, что лишь с натяжкой можно было назвать тропой, ведя мула в поводу. Блуждающие жуткие запахи, тянувшиеся с обеих сторон тропы, говорили о лошадях, павших в погоне за золотом. Но ему было всё равно. Ему слишком хотелось спать. Однако к тому времени, как дошли до Лонг-Лейк, сонливость прошла, а у Дип-Лейк он уступил саквояж Бёрнсу. Но после этого при свете тусклых звёзд он не спускал глаз с Бёрнса. Никаких случайностей с этим саквояжем не будет.
У озера Кратер обоз остановился на ночлег, и Черчилл, закинув саквояж за спину, начал крутой подъём к вершине. Впервые, на этой отвесной стене, он понял, как он устал. Он полз и карабкался, как краб, отягощённый весом собственных рук и ног. Каждый раз, поднимая ногу, он должен был делать явное и мучительное усилие воли. Ему чудилось, что он обут в свинец, как водолаз, и ему стоило огромного труда удержаться от желания нагнуться и ощупать этот свинец. А что до саквояжа Бонделла, то непостижимо было, как сорок фунтов могут весить так много. Он давил на него, как гора, и Черчилл с недоверием вспоминал прошлый год, когда он поднимался на этот самый перевал с сотней пятьюдесятью фунтами на спине. Если те ноши весили сто пятьдесят фунтов, то саквояж Бонделла весил пятьсот.
Первый подъём на водораздел от озера Кратер шёл через небольшой ледник. Здесь тропа была хорошо видна. Но выше ледника, где кончался и лес, не было ничего, кроме хаоса голых скал и огромных валунов. Разглядеть тропу в темноте было невозможно, и он брёл наугад, тратя втрое больше сил на каждый пройденный шаг. Он достиг вершины среди воющего ветра и летящего снега и, по счастливой случайности, наткнулся на маленькую брошенную палатку, в которую и заполз. Там он нашёл и проглотил какую-то древнюю жареную картошку и полдюжины сырых яиц.
Когда снег перестал и ветер утих, он начал почти невозможный спуск. Тропы не было, и он спотыкался и брёл наугад, часто в последний миг обнаруживая, что стоит на краю скалистых обрывов и крутых склонов, глубину которых он никак не мог определить. На полпути звёзды снова затянуло тучами, и в наступившей темноте он поскользнулся и, кувыркаясь и скользя, пролетел футов сто, очутившись, избитый и окровавленный, на дне большой неглубокой ямы. Со всех сторон поднимался смрад павших лошадей. Яма была рядом с тропой, и вьючники взяли в обычай сбрасывать в неё своих покалеченных и издыхающих животных. Смрад одолел его, вызвав смертельную тошноту, и, как в кошмаре, он выкарабкался наверх. На полпути он вспомнил о саквояже Бонделла. Он упал в яму вместе с ним; заплечный ремень, видно, лопнул, и он о нём забыл. Он вернулся обратно в эту зачумлённую могильную яму и полчаса ползал на четвереньках, шаря вокруг. Всего он наткнулся на семнадцать павших лошадей и пересчитал их (и ещё на одну живую, которую пристрелил из револьвера), прежде чем нашёл саквояж Бонделла. Оглядываясь на жизнь, в которой не было недостатка в храбрости и свершениях, он без колебаний признался себе, что это возвращение за саквояжем было самым героическим поступком, какой он когда-либо совершал. Таким героическим, что, пока он выбирался из ямы, он дважды был на грани обморока.
К тому времени, как он спустился к Весам, крутой склон Чилкута остался позади, и идти стало легче. Не то чтобы путь даже в лучших местах был лёгким; но это стала уже действительно проходимая тропа, по которой он мог бы идти быстро, если бы не был так измучен, если бы у него был свет, чтобы выбирать, куда ступать, и если бы не саквояж Бонделла. Для него, в его изнурённом состоянии, это была последняя капля. Сил у него едва хватало на то, чтобы тащить себя самого, и лишнего веса саквояжа было достаточно, чтобы сбить его с ног почти всякий раз, как он оступался или спотыкался. А когда он не спотыкался, ветви тянулись к нему из темноты, цеплялись за саквояж между лопатками и удерживали его.
Он твёрдо решил, что если опоздает на «Афинянина», то виноват будет саквояж. По правде говоря, в его сознании остались только две вещи — саквояж Бонделла и пароход. Он знал только эти две вещи, и они слились для него в некое суровое поручение, ради которого он странствовал и трудился уже много веков. Он шёл и боролся, как во сне. Частью этого сна было его прибытие в Шип-Кэмп. Он ввалился в салун, высвободил плечи из ремней и хотел поставить саквояж у ног. Но тот выскользнул у него из пальцев и ударился об пол с тяжёлым стуком, который не остался незамеченным двумя людьми, как раз выходившими из салуна. Черчилл выпил стакан виски, попросил буфетчика разбудить его через десять минут и сел, поставив ноги на саквояж и уронив голову на колени.
Его измученное тело так одеревенело, что, когда его разбудили, понадобилось ещё десять минут и второй стакан виски, чтобы разогнуть суставы и размять мускулы.
— Эй, не туда! — крикнул буфетчик, потом догнал его и направил в темноте к Каньон-Сити. Какая-то малая скорлупка внутреннего сознания подсказала Черчиллу, что направление верное, и, всё так же как во сне, он пошёл по тропе через каньон. Он не знал, что его предостерегло, но после того, что показалось ему несколькими веками пути, он почуял опасность и вытащил револьвер. Всё так же во сне он увидел, как двое вышли ему навстречу, и услышал, как они приказали ему остановиться. Его револьвер выстрелил четыре раза, и он увидел вспышки и услышал выстрелы их револьверов. И ещё он понял, что ранен в бедро. Он увидел, как один из них упал, а когда другой бросился на него, он прямым ударом тяжёлого револьвера разбил ему лицо. Потом он повернулся и побежал. Вскоре он очнулся от сна и обнаружил, что несётся вниз по тропе хромым галопом. Первая его мысль была о саквояже. Саквояж всё ещё был у него на спине. Он был убеждён, что случившееся было сном, пока не пощупал револьвер и не обнаружил, что его нет. Потом он почувствовал резкое жжение в бедре, а когда стал ощупывать его, рука его стала тёплой от крови. Рана была поверхностная, но несомненная. Он ещё больше пришёл в себя и продолжал свой неуклюжий бег до Каньон-Сити.
Он нашёл человека с упряжкой лошадей и повозкой, который за двадцать долларов встал с постели и запряг лошадей. Черчилл заполз на дно повозки и уснул, не снимая саквояжа со спины. Дорога была тряская, по омытым водой валунам вниз по долине Дайи; но он просыпался, только когда повозку подбрасывало особенно высоко. Если его тело подскакивало над дном повозки меньше чем на фут, это его ничуть не беспокоило. Последняя миля была ровной, и он спал крепким сном.
Он очнулся на сером рассвете: возница яростно тряс его и вопил ему в ухо, что «Афинянин» ушёл. Черчилл бессмысленно уставился на пустую гавань.
— Вон там, у Скагуэя, дымок, — сказал возница.
Глаза у Черчилла слишком опухли, чтобы видеть так далеко, но он сказал: «Это он. Достаньте мне лодку».
Возница оказался услужлив и нашёл ялик, а к нему и человека, который согласился грести за десять долларов, уплаченных вперёд. Черчилл заплатил, и ему помогли сесть в ялик. Сам он сесть уже не мог. До Скагуэя было шесть миль, и ему пришла блаженная мысль проспать все эти шесть миль. Но человек не умел грести, и Черчилл взялся за вёсла и трудился ещё несколько веков. Никогда в жизни не знал он шести более долгих и мучительных миль. Вверх по заливу дул свежий ветерок и сдерживал его. Под ложечкой у него была пустота, его мучили слабость и онемение. По его приказу лодочник взял черпак и плескал ему в лицо солёной водой.
Якорь «Афинянина» уже был выбран до панера, когда они подошли к борту, и Черчилл истощил последний остаток сил.
— Остановите его! Остановите! — хрипло закричал он.
— Важное сообщение! Остановите его!
Потом он уронил подбородок на грудь и уснул. Когда полдюжины людей стали поднимать его по трапу, он проснулся, потянулся к саквояжу и вцепился в него, как утопающий.
На палубе он стал средоточием ужаса и любопытства. От одежды, в которой он вышел из Уайт-Хорса, остались одни лохмотья, и сам он был так же истрёпан, как его одежда. Пятьдесят пять часов он шёл на пределе выносливости. За это время он проспал шесть часов и похудел на двадцать фунтов. Лицо, руки, всё тело были исцарапаны и избиты, и он почти ничего не видел. Он попытался встать, но не смог и растянулся на палубе, держась за саквояж и излагая своё сообщение.
— А теперь уложите меня в постель, — закончил он. — Поем, когда проснусь.
Ему оказали почёт: снесли его вниз, в лохмотьях и грязи, и поместили его вместе с саквояжем Бонделла в каюту для новобрачных, самую большую и роскошную каюту на судне. Он проспал дважды по двенадцать часов кряду, а когда двести пилигримов из Уайт-Хорса подошли к борту, он уже вымылся, побрился, поел и, облокотившись на поручни, курил сигару.
К тому времени, как «Афинянин» прибыл в Сиэтл, Черчилл совсем оправился и сошёл на берег с саквояжем Бонделла в руке. Он гордился этим саквояжем. Для него он означал подвиг, честность и доверие. «Я доставил товар», — так он выражал себе все эти высокие понятия. Был ранний вечер, и он отправился прямо к Бонделлу домой. Луи Бонделл обрадовался ему, тряс его руку обеими руками сразу и втащил его в дом.
— А, спасибо, старина; очень мило, что ты его привёз, — сказал Бонделл, принимая саквояж.
Он небрежно бросил его на диван, и Черчилл одобрительно отметил, как пружины подкинули его тяжесть. Бонделл засыпал его вопросами.
— Ну, как ты там? Как ребята? Что сталось с Биллом Смитерсом? Дел Бишоп всё ещё с Пирсом? Продал он моих собак? Как оказался Салфер-Боттом? Ты отлично выглядишь. На каком пароходе ты приехал?
На всё это Черчилл отвечал, пока не прошло полчаса и в разговоре не наступило первое затишье.
— Может, тебе всё-таки стоит на него взглянуть? — предложил он, кивнув головой на саквояж.
— А, да там всё в порядке, — ответил Бонделл. — Отвал у Митчелла дал столько, сколько он ожидал?
— Думаю, тебе лучше взглянуть, — настаивал Черчилл. — Когда я что-нибудь доставляю, я хочу быть уверен, что всё в порядке. Всегда есть вероятность, что кто-нибудь мог в него залезть, пока я спал, или ещё что.
— Там ничего важного, старина, — со смехом ответил Бонделл.
— Ничего важного, — повторил Черчилл слабым, тихим голосом. Потом он твёрдо сказал: — Луи, что в этом саквояже? Я хочу знать.
Луи посмотрел на него с любопытством, потом вышел из комнаты и вернулся со связкой ключей. Он сунул руку в саквояж и вытащил тяжёлый кольт. Затем появились несколько коробок патронов к револьверу и несколько коробок патронов к винчестеру.
Черчилл взял саквояж и заглянул в него. Потом перевернул его вверх дном и тихонько потряс.
— Револьвер весь проржавел, — сказал Бонделл. — Должно быть, побывал под дождём.
— Да, — ответил Черчилл. — Жаль, что он намок. Наверное, я был немного небрежен.
Он встал и вышел из дома. Через десять минут Луи Бонделл вышел и нашёл его на крыльце: он сидел, опершись локтями о колени и подперев подбородок руками, и неподвижно смотрел в темноту.