Это был конец. Субьенков прошёл долгий путь горечи и ужаса, стремясь, как почтовый голубь, к столицам Европы, и здесь, дальше от них, чем когда-либо, в Русской Америке, путь оборвался. Он сидел на снегу со связанными за спиной руками и ждал пытки. Он с любопытством смотрел на огромного казака, распростёртого перед ним на снегу и стонавшего от боли. Мужчины покончили с великаном и передали его женщинам. А что женщины превзошли мужчин в жестокости, о том свидетельствовали крики казака.
Субьенков смотрел и содрогался. Умереть он не боялся. Слишком долго он носил свою жизнь в руках на этом тяжком пути от Варшавы до Нулато, чтобы содрогаться при мысли о смерти. Но против пытки он восставал. Она оскорбляла его душу. И оскорбляла не столько той болью, которую ему предстояло вынести, сколько тем жалким зрелищем, в которое эта боль его превратит. Он знал, что будет молиться, и умолять, и упрашивать, как Большой Иван и все, кто был до него. Это было бы некрасиво. Уйти храбро и чисто, с улыбкой и шуткой на устах, — ах, вот как следовало бы! Но потерять власть над собой, позволить мукам плоти смутить душу, визжать и бормотать, как обезьяна, превратиться в последнего зверя — ах, вот что было ужасно.
Бежать не было никакой возможности. С самого начала, с тех пор как ему пригрезилась пламенная мечта о независимости Польши, он стал игрушкой в руках Судьбы. С самого начала — в Варшаве, в Петербурге, в сибирских рудниках, на Камчатке, на утлых судёнышках пушных грабителей — Судьба гнала его к этому концу. Несомненно, ещё в основании мира был начертан для него этот конец — для него, такого утончённого и чуткого, чьи нервы едва прикрывала кожа, для мечтателя, поэта и художника. Ещё до того, как он появился на свет, было предрешено, что трепещущий комок чувствительности, которым он был, обречён жить среди грубой, воющей дикости и умереть в этой далёкой стране ночи, в этом тёмном краю за последними пределами мира.
Он вздохнул. Так это нечто перед ним было Большим Иваном — Большим Иваном-великаном, человеком без нервов, железным человеком, казаком, ставшим морским разбойником, флегматичным, как бык, с такой грубой нервной системой, что то, что для обыкновенных людей было болью, для него было едва ли не щекоткой. Что ж, уж эти нулатские индейцы сумели отыскать нервы Большого Ивана и проследить их до самых корней его трепещущей души. Это им несомненно удавалось. Непостижимо было, как человек может столько страдать и всё ещё жить. Большой Иван расплачивался за свои грубые нервы. Он продержался уже вдвое дольше любого из остальных.
Субьенков чувствовал, что больше не вынесет страданий казака. Почему Иван не умирает? Он сойдёт с ума, если этот крик не прекратится. Но когда крик прекратится, наступит его черёд. И там ждал его Якага, уже сейчас ухмылявшийся в предвкушении, — Якага, которого всего неделю назад он вышвырнул пинком из форта и по лицу которого прошёлся собачьим кнутом. Якага займётся им. Несомненно, Якага приберегает для него пытки поизощрённее, муки поутончённее. Ах! Это, должно быть, было что-то особенное — судя по тому, как закричал Иван. Склонившиеся над ним индианки отступили со смехом, хлопая в ладоши. Субьенков увидел, какое чудовищное дело было совершено, и истерически засмеялся. Индейцы смотрели на него, удивляясь, что он смеётся. Но Субьенков не мог остановиться.
Так не годилось. Он овладел собой, и судорожные подёргивания понемногу затихли. Он заставил себя думать о другом и стал перебирать в памяти свою жизнь. Он вспомнил мать и отца, и маленького пятнистого пони, и учителя-француза, который учил его танцам и тайком сунул ему старый, потрёпанный томик Вольтера. Снова он увидел Париж, и унылый Лондон, и весёлую Вену, и Рим. И снова увидел ту пылкую кучку юношей, которые мечтали, как и он, о независимой Польше, о польском короле на троне в Варшаве. Ах, вот где начался долгий путь. Что ж, он продержался дольше всех. Одного за другим, начиная с тех двоих, казнённых в Петербурге, он перебирал в памяти гибель этих храбрых душ. Здесь одного забил до смерти тюремщик, а там, на той обагрённой кровью дороге ссыльных, по которой они шли бесконечные месяцы, избиваемые и истязаемые конвойными казаками, упал на обочине другой. Всегда это была дикость — грубая, звериная дикость. Они умирали — от лихорадки, в рудниках, под кнутом. Последние двое погибли уже после побега, в схватке с казаками, и только он один добрался до Камчатки с украденными бумагами и деньгами путешественника, которого оставил лежать в снегу.
Ничего, кроме дикости. Все эти годы, когда сердце его было в мастерских художников, в театрах и при дворах, его окружала дикость. Он купил свою жизнь кровью. Убивали все. Он убил того путешественника ради его паспорта. Он доказал, что он человек не робкого десятка, стрелявшись в один день с двумя русскими офицерами. Ему пришлось показать себя, чтобы занять место среди пушных грабителей. Ему необходимо было занять это место. Позади лежала тысячелетняя дорога через всю Сибирь и Россию. Туда пути к бегству не было. Единственный путь лежал вперёд, через тёмное, ледяное Берингово море, на Аляску. Путь этот вёл от дикости к ещё большей дикости. На гниющих от цинги кораблях пушных грабителей, без пищи и без воды, под ударами нескончаемых бурь этого бурного моря, люди становились зверьми. Трижды он плавал на восток с Камчатки. И трижды, пройдя через всевозможные лишения и страдания, уцелевшие возвращались на Камчатку. Выхода для бегства не было, а вернуться той дорогой, какой он пришёл, он не мог, потому что там его ждали рудники и кнут.
И вот в четвёртый, последний раз он поплыл на восток. Он был среди тех, кто первыми нашли легендарные Котиковые острова; но он не вернулся с ними, чтобы прокутить свою долю пушного богатства в безумных оргиях на Камчатке. Он поклялся никогда не возвращаться. Он знал, что, если хочет добраться до милых сердцу европейских столиц, он должен идти вперёд. И вот он пересел на другой корабль и остался в тёмной новой земле. Его товарищами были далматинские охотники и русские искатели приключений, монголы, татары и сибирские туземцы; и сквозь дикарей нового света они прорубили себе кровавый путь. Они вырезали целые деревни, отказывавшиеся платить пушную дань, и сами, в свою очередь, бывали вырезаны целыми корабельными командами. Он и один финн остались единственными уцелевшими из такой команды. Они провели зиму в одиночестве и голоде на пустынном Алеутском островке, и то, что весной их подобрал другой пушной корабль, было одной счастливой случайностью из тысячи.
Но страшная дикость по-прежнему окружала его. Переходя с корабля на корабль и неизменно отказываясь вернуться, он попал на корабль, отправлявшийся исследовать юг. Вдоль всего побережья Аляски они не встретили ничего, кроме полчищ дикарей. Каждая стоянка среди нависших над водой островов или под хмурыми утёсами материка означала битву или бурю. То налетали штормы, грозя гибелью, то выходили боевые каноэ с воющими туземцами, с раскраской войны на лицах, которые приплывали узнать на себе кровавые достоинства пороха морских бродяг. На юг, на юг плыли они вдоль берега, до самой сказочной страны Калифорнии. Здесь, говорили, были испанские искатели приключений, пробившиеся сюда с боями из Мексики. Он возлагал надежды на этих испанцев. Если бы бежать к ним, остальное было бы легко — годом больше, годом меньше, какая разница, — и он добрался бы до Мексики, а там корабль, и Европа была бы его. Но испанцев они не встретили. Они наткнулись всё на ту же неприступную стену дикости. Обитатели края света, раскрашенные для войны, отогнали их от берегов. Наконец, когда одну шлюпку отрезали и всех, кто был в ней, перебили, командир отказался от поисков и повернул обратно на север.
Шли годы. Он служил под началом Тебенькова, когда строили Михайловский редут. Два года он провёл в краю Кускоквима. Два лета, в июне, ему удавалось побывать в вершине залива Коцебу. Сюда в эту пору собирались для мены племена; здесь можно было найти пятнистые оленьи шкуры из Сибири, моржовую кость с островов Диомида, моржовые шкуры с берегов Ледовитого океана, диковинные каменные светильники, переходившие в торговле от племени к племени неведомо откуда, а однажды — охотничий нож английской работы; и здесь, как понимал Субьенков, была школа, в которой можно было изучить географию. Ибо он встречал эскимосов из залива Нортон, с острова Кинг и острова Святого Лаврентия, с мыса Принца Уэльского и с мыса Барроу. У этих мест были другие названия, а расстояния до них мерили днями.
Огромен был край, из которого приходили эти торгующие дикари, и ещё огромнее тот, откуда, переходя из рук в руки, пришли их каменные светильники и тот стальной нож. Субьенков запугивал, улещивал и подкупал. Всякого, кто приходил издалека, всякого чужеплеменника приводили к нему. Рассказывали о неисчислимых и немыслимых опасностях, о диких зверях, о враждебных племенах, о непроходимых лесах и могучих горных хребтах; но всегда оттуда, издалека, доходили слухи и рассказы о белокожих людях с голубыми глазами и светлыми волосами, которые дрались, как дьяволы, и всегда искали меха. Они были на востоке — далеко-далеко на востоке. Никто их не видел. Это была весть, передававшаяся из уст в уста.
Трудная это была школа. Нелегко изучать географию через чужие наречия, у тёмных умов, которые смешивали быль и небылицу и мерили расстояния «ночлегами», длина которых зависела от трудности пути. Но в конце концов дошёл шёпот, придавший Субьенкову мужества. На востоке течёт великая река, где живут эти голубоглазые люди. Река называется Юкон. К югу от Михайловского редута впадала в море другая великая река, которую русские знали под именем Квикпак. Эти две реки — одна и та же, гласил шёпот.
Субьенков вернулся в Михайловский. Целый год он настаивал на экспедиции вверх по Квикпаку. Тогда выступил Малахов, русский метис, чтобы повести самых буйных и свирепых из этого адского сброда искателей приключений всех кровей, переправившихся с Камчатки. Субьенков стал его помощником. Они прошли лабиринты огромной дельты Квикпака, добрались до первых невысоких холмов на северном берегу и на протяжении пятисот миль, в кожаных каноэ, нагруженных до самых бортов товарами для мены и боевыми припасами, пробивались против течения в пять узлов по реке шириной от двух до десяти миль, с руслом глубиной во много саженей. Малахов решил построить форт в Нулато. Субьенков уговаривал идти дальше. Но он быстро примирился с Нулато. Надвигалась долгая зима. Лучше было переждать. В начале следующего лета, когда сойдёт лёд, он скроется вверх по Квикпаку и проберётся к постам Компании Гудзонова залива. Малахов никогда не слышал шёпота о том, что Квикпак — это Юкон, и Субьенков ему не сказал.
Началась постройка форта. Это был подневольный труд. Под вздохи и стоны нулатских индейцев венец за венцом поднимались бревенчатые стены. На их спины опускалась плеть, и опускала её железная рука морских разбойников. Были индейцы, которые убегали, а когда их ловили, их приводили обратно и растягивали перед фортом, где они и всё их племя узнавали, как действует кнут. Двое умерли под кнутом; другие остались калеками на всю жизнь; а остальные приняли урок к сердцу и больше не убегали. Ещё до того, как форт был закончен, пошёл снег, и тогда настала пора мехов. На племя наложили тяжёлую дань. Побои и порки продолжались, а чтобы дань была уплачена, женщин и детей держали заложниками и обращались с ними с той жестокостью, на какую способны были одни пушные грабители.
Что ж, это был посев крови, и вот пришла жатва. Форта больше не было. При свете пожара половину пушных грабителей перебили. Другая половина прошла через пытку. Остался только Субьенков — или Субьенков и Большой Иван, если это скулящее, стонущее нечто на снегу можно было назвать Большим Иваном. Субьенков поймал на себе ухмылку Якаги. С Якагой спорить было бесполезно. След плети всё ещё был у него на лице. В конце концов, Субьенков не мог его винить, но ему не нравилась мысль о том, что Якага с ним сделает. Он подумал было обратиться к Макамуку, верховному вождю; но здравый смысл говорил ему, что такая просьба бесполезна. Подумал он и о том, чтобы разорвать путы и умереть в бою. Такой конец был бы быстрым. Но разорвать путы он не мог. Ремни из оленьей кожи были сильнее его. Продолжая изобретать, он набрёл на новую мысль. Он сделал знак, чтобы позвали Макамука и привели толмача, знающего наречие побережья.
— О Макамук, — сказал он, — я не намерен умирать. Я великий человек, и было бы глупостью мне умереть. Поистине, я не умру. Я не такой, как эта падаль.
Он взглянул на стонущее нечто, бывшее когда-то Большим Иваном, и презрительно пошевелил его носком.
— Я слишком мудр, чтобы умереть. Знай, у меня есть великое снадобье. Только я один знаю это снадобье. И раз я не собираюсь умирать, я обменяю это снадобье с тобой.
— Что это за снадобье? — спросил Макамук.
— Это необыкновенное снадобье.
Субьенков помедлил, словно ему жаль было расставаться с тайной.
— Я скажу тебе. Если натереть кожу самой малостью этого снадобья, кожа становится твёрдой, как камень, твёрдой, как железо, так что никакое режущее оружие не может её разрубить. Самый сильный удар режущего оружия ничего не может ей сделать. Костяной нож становится как ком грязи; и даже железные ножи, что мы привезли к вам, затупятся о неё. Что ты дашь мне за тайну этого снадобья?
— Я дам тебе жизнь, — ответил Макамук через толмача.
Субьенков презрительно рассмеялся.
— И ты будешь рабом в моём доме, пока не умрёшь.
Поляк засмеялся ещё презрительнее.
— Развяжи мне руки и ноги, и давай поговорим, — сказал он.
Вождь подал знак; и когда Субьенкова развязали, он свернул папиросу и закурил.
— Это глупые речи, — сказал Макамук. — Нет такого снадобья. Этого не может быть. Острое лезвие сильнее всякого снадобья.
Вождь не верил, и всё же колебался. Он видел слишком много дьявольских штук пушных грабителей, которые действовали. Он не мог совсем сомневаться.
— Я дам тебе жизнь; но рабом ты не будешь, — объявил он.
— Больше того.
Субьенков вёл свою игру так хладнокровно, словно торговался из-за лисьей шкуры.
— Это очень великое снадобье. Оно много раз спасало мне жизнь. Я хочу нарты и собак, и шесть твоих охотников, чтобы они спустились со мной вниз по реке и охраняли меня до места, что в одном ночлеге от Михайловского редута.
— Ты должен жить здесь и научить нас всем своим дьявольским штукам, — был ответ.
Субьенков пожал плечами и промолчал. Он выпускал табачный дым в морозный воздух и с любопытством разглядывал то, что осталось от большого казака.
— Этот шрам! — вдруг сказал Макамук, указывая на шею поляка, где багровый рубец выдавал удар ножа в камчатской драке. — Снадобье нехорошее. Острое лезвие оказалось сильнее снадобья.
— Удар нанёс сильный человек. — (Субьенков подумал.) — Сильнее тебя, сильнее самого сильного твоего охотника, сильнее его.
И снова он коснулся носком мокасина казака — жуткого зрелища, уже без сознания, — в чьём изрубленном теле измученная болью жизнь всё ещё цеплялась и не хотела уходить.
— Кроме того, снадобье было слабое. Потому что в том месте не было ягод одного сорта, а их, я вижу, в вашем краю много. Здесь снадобье будет сильное.
— Я отпущу тебя вниз по реке, — сказал Макамук, — и нарты, и собаки, и шесть охотников для охраны будут твоими.
— Ты медлителен, — последовал холодный ответ. — Ты оскорбил моё снадобье тем, что не сразу принял мои условия. Так знай же: теперь я требую больше. Я хочу сто бобровых шкур. — (Макамук усмехнулся.)
— Я хочу сто фунтов сушёной рыбы. — (Макамук кивнул, потому что рыбы было много и она была дешёвая.) — Я хочу двое нарт — одни для себя, другие для мехов и рыбы. И пусть мне вернут моё ружьё. Если цена тебе не нравится, она скоро вырастет.
Якага шепнул что-то вождю.
— Но как мне узнать, что твоё снадобье — настоящее снадобье? — спросил Макамук.
— Это очень просто. Сначала я пойду в лес…
Якага опять зашептал Макамуку, и тот с подозрением возразил.
— Можешь послать со мной двадцать охотников, — продолжал Субьенков. — Видишь ли, мне надо собрать ягоды и коренья, из которых делается снадобье. Потом, когда ты приведёшь двое нарт, и нагрузишь на них рыбу, и бобровые шкуры, и ружьё, и когда назначишь шестерых охотников, которые пойдут со мной, — тогда, когда всё будет готово, я натру себе шею снадобьем, вот так, и положу шею вон на то бревно. И тогда самый сильный твой охотник может взять топор и трижды ударить меня по шее. Ты сам можешь ударить три раза.
Макамук стоял, разинув рот, впитывая это последнее и самое чудесное колдовство пушных грабителей.
— Только сначала, — торопливо прибавил поляк, — перед каждым ударом я должен заново натираться снадобьем. Топор тяжёлый и острый, а я не хочу никаких ошибок.
— Всё, что ты просил, будет твоим! — вскричал Макамук, разом соглашаясь. — Иди делать своё снадобье.
Субьенков скрыл своё ликование. Он вёл отчаянную игру, и ошибок быть не должно. Он заговорил надменно:
— Ты был медлителен. Моё снадобье оскорблено. Чтобы смыть оскорбление, ты должен отдать мне свою дочь.
Он указал на девушку, неприглядное создание, косую на один глаз и с торчащим волчьим клыком. Макамук разгневался, но поляк оставался невозмутим: он свернул и закурил ещё одну папиросу.
— Поторопись, — пригрозил он. — Если не поторопишься, я потребую ещё больше.
В наступившем молчании унылая северная картина поблёкла перед его глазами, и он снова увидел родную страну, и Францию, а однажды, взглянув на девушку с волчьим клыком, вспомнил другую девушку, певицу и танцовщицу, которую знал, когда юношей впервые приехал в Париж.
— Зачем тебе девушка? — спросил Макамук.
— Чтобы она шла со мной вниз по реке. — Субьенков оглядел её критическим взором. — Из неё выйдет хорошая жена, и породниться с твоей кровью — честь, достойная моего снадобья.
Снова он вспомнил певицу и танцовщицу и замурлыкал песенку, которой она его научила. Он заново переживал прежнюю жизнь, но как-то отрешённо, безлично, разглядывая картины собственной жизни в памяти так, словно это были картинки в книжке о чьей-то чужой жизни. Голос вождя, внезапно нарушивший молчание, заставил его вздрогнуть.
— Быть по сему, — сказал Макамук. — Девушка пойдёт с тобой вниз по реке. Но будет так: три удара топором по твоей шее нанесу я сам.
— Но всякий раз я буду натираться снадобьем, — ответил Субьенков, плохо скрывая тревогу.
— Ты будешь натираться снадобьем перед каждым ударом. Вот охотники, которые будут следить, чтобы ты не убежал. Иди в лес и собирай своё снадобье.
В ценности снадобья Макамука убедила жадность поляка. Конечно, не что иное, как величайшее из снадобий, могло позволить человеку, стоящему в тени смерти, торговаться, как старуха.
— К тому же, — прошептал Якага, когда поляк со своей стражей скрылся среди елей, — когда ты узнаешь снадобье, его легко будет убить.
— Но как я его убью? — возразил Макамук. — Его снадобье не даст мне его убить.
— Будет какое-нибудь место, которое он не натрёт снадобьем, — ответил Якага. — Через это место мы его и убьём. Может, это будут его уши. Хорошо же; мы проткнём ему копьём одно ухо, чтобы вышло из другого. А может, это будут его глаза. Уж наверное, снадобье слишком сильное, чтобы натирать им глаза.
Вождь кивнул. — Ты мудр, Якага. Если у него нет других дьявольских штук, тогда мы его убьём.
Субьенков не стал тратить время на сбор составных частей своего снадобья: он брал всё, что попадалось под руку, — еловую хвою, внутреннюю кору ивы, полоску бересты и горсть клюквы, которую заставил охотников выкопать для него из-под снега. Несколько мёрзлых корешков дополнили его запас, и он повёл всех обратно в лагерь.
Макамук и Якага присели рядом с ним, примечая, сколько и чего он бросает в котёл с кипящей водой.
— Надо следить, чтобы клюква пошла первой, — объяснил он.
— И… ах да, ещё одно — палец человека. Ну-ка, Якага, дай я отрежу тебе палец.
Но Якага спрятал руки за спину и нахмурился.
— Всего лишь мизинец, — упрашивал Субьенков.
— Якага, дай ему свой палец, — приказал Макамук.
— Пальцев кругом и так полно, — проворчал Якага, указывая на человеческие останки на снегу — останки двух десятков людей, замученных до смерти.
— Это должен быть палец живого человека, — возразил поляк.
— Тогда будет тебе палец живого человека. — Якага подошёл к казаку и отрезал ему палец.
— Он ещё не умер, — объявил он, швырнув окровавленный трофей в снег к ногам поляка. — И палец хороший, потому что большой.
Субьенков бросил его в огонь под котлом и запел. Это была французская любовная песенка, и он с великой торжественностью пел её над варевом.
— Без этих слов, что я говорю в него, снадобье ничего не стоит, — объяснил он. — В словах — главная его сила. Вот, готово.
— Произнеси слова медленно, чтобы я их узнал, — приказал Макамук.
— Не раньше, чем после испытания. Когда топор трижды отскочит от моей шеи, тогда я открою тебе тайну слов.
— А если снадобье окажется нехорошим? — с тревогой спросил Макамук.
Субьенков гневно повернулся к нему.
— Моё снадобье всегда хорошее. А если оно окажется нехорошим, тогда поступи со мной так же, как с остальными. Режь меня понемножку, как резал его. — Он указал на казака. — Снадобье остыло. Вот так я натираю им шею и говорю ещё вот это снадобье.
С великой важностью он медленно пропел строку «Марсельезы», в то же время старательно втирая себе в шею мерзкое варево.
Крик прервал его представление. Великан казак в последнем приливе своей могучей жизненной силы поднялся на колени. Нулатцы разразились смехом, криками удивления и рукоплесканиями, когда Большой Иван начал биться на снегу в мощных судорогах.
Субьенкову стало дурно от этого зрелища, но он подавил дурноту и притворился рассерженным.
— Так не годится, — сказал он. — Прикончите его, и тогда приступим к испытанию. Эй, ты, Якага, позаботься, чтобы он умолк.
Пока это исполнялось, Субьенков повернулся к Макамуку.
— И помни: бить надо сильно. Это не детская забава. Ну-ка, возьми топор и ударь по бревну, чтобы я видел, что ты бьёшь, как мужчина.
Макамук повиновался и дважды ударил, точно и сильно, отколов большую щепу.
— Хорошо. — Субьенков оглядел круг диких лиц, которые словно воплощали ту стену дикости, что окружала его с тех пор, как царская полиция впервые арестовала его в Варшаве. — Возьми топор, Макамук, и встань вот так. Я лягу. Когда я подниму руку, бей, и бей изо всей силы. И смотри, чтобы никто не стоял у тебя за спиной. Снадобье хорошее, и топор может отскочить от моей шеи и вылететь у тебя из рук.
Он взглянул на двое нарт с запряжёнными собаками, нагруженные мехами и рыбой. Поверх бобровых шкур лежало его ружьё. Шестеро охотников, которым предстояло быть его стражей, стояли у нарт.
— Где девушка? — потребовал поляк. — Приведите её к нартам, прежде чем начнётся испытание.
Когда и это было исполнено, Субьенков лёг на снег и положил голову на бревно, как усталый ребёнок, собирающийся уснуть. Он прожил столько тоскливых лет, что и вправду устал.
— Я смеюсь над тобой и над твоей силой, о Макамук, — сказал он. — Бей, и бей сильно.
Он поднял руку. Макамук взмахнул топором — широким топором, каким обтёсывают брёвна. Светлая сталь сверкнула в морозном воздухе, на неуловимый миг замерла над головой Макамука и опустилась на голую шею Субьенкова. Она прошла насквозь через плоть и кость и глубоко вонзилась в бревно. Изумлённые дикари увидели, как голова отскочила на ярд от туловища, из которого хлестала кровь.
Наступили великое замешательство и тишина, а в их умах медленно забрезжило понимание, что никакого снадобья не было. Пушной грабитель перехитрил их. Он один из всех пленников избежал пытки. Вот какова была ставка в его игре. Раздался громовой взрыв хохота. Макамук от стыда опустил голову. Пушной грабитель одурачил его. Он потерял лицо перед всем своим народом. А они всё хохотали и хохотали. Макамук повернулся и, понурив голову, пошёл прочь. Он знал, что отныне его больше не будут звать Макамуком. Он будет Потерявшим Лицо; память о его позоре останется с ним до самой смерти; и всякий раз, когда племена будут собираться весной на лов лосося или летом для мены, у лагерных костров будут снова и снова рассказывать о том, как пушной грабитель умер спокойно, от одного удара, от руки Потерявшего Лицо.
— Кто такой Потерявший Лицо? — уже слышал он вопрос какого-нибудь дерзкого юнца. — А, Потерявший Лицо, — будет ответ, — это тот, кого звали Макамуком, пока он не отрубил голову пушному грабителю.